Болот Бегалиев – Правдивая ложь (страница 4)
Жена Муратахана не кричала. Она сидела на ковре, держала край савана и тихо качалась, повторяя одни и те же слова:
– Он ушёл… ушёл… а я осталась…
Мужчины выносили тело. Кто-то из родственников пытался сказать:
– Надо найти убийц…
Но другие тут же зашикали:
– Тише! Не говори при людях.
У ворот уже стояли люди в штатском. Смотрели внимательно, будто отмечали – кто пришёл, кто плачет, кто шепчет лишнее.
Родственники и милиция
На кладбище было людно, но тихо. Покойника опустили в землю. Холодный ветер срывал слова молитвы.
К брату Муратахана подошёл майор МВД. Высокий, в чёрном пальто, лицо каменное.
– Соболезную, – сухо сказал он. – Мы работаем.
– Работаете? – брат сжал кулаки. – Его убили, родного, на снегу! Вы же знаете, кто это сделал!
Майор посмотрел мимо, будто не расслышал.
– Сами понимаете… время сейчас сложное. Мы берём под контроль. Но открытых разговоров не надо. Для семьи это будет только хуже.
Брат хотел что-то крикнуть, но рядом дернули за рукав:
– Замолчи! – шептал другой родственник. – Они же слышат.
Майор поправил перчатку, кивнул, и милицейская «Волга» отъехала от кладбища. Ветер замёл колею.
Шёпот города. В чайхане старики шептались:
– Видел? Похороны людные были.
– А милиция? Стояли, как камни.
– Значит, кто-то крышу держит над убийцами…
– Тсс! Слышат же!
Молодые молчали. Только один сказал тихо:
– Всё… теперь Далас хозяин.
Ночь Даласа
Тем временем, в притоне, братва пила за «победу». Далас сидел в тени. Его лицо не отражало ни радости, ни сожаления. Он курил, вглядывался в дым.
«Все умирают, – говорил он себе. – Но есть те, кто ложатся, как мужчины. А есть те, кого снег заметает без имени. Муратахан ушёл – таков закон. Я сделал шаг. Назад нет. Только вперёд. Только сильные».
Он поднял рюмку, и голос его был ровный:
– За то, чтобы нас хоронили позже всех.
Парни засмеялись, чокнулись, гремели голосами. А Далас смотрел в окно, где падал снег. Белый, равнодушный снег – покрывал всё: и кровь, и слёзы, и слова.
Глава 3. Сироты
На кладбище было сыро, снег таял и превращался в грязь. Ветер рвал на куски молитвы муллы, смешивая их с плачем женщин.
Гроб опускали быстро, будто спешили закрыть страшную страницу. Земля летела тяжело, глухо, будто били по живому сердцу.
Лейла – старшая дочь – стояла неподвижно, губы сжаты, глаза сухие. Слёзы внутри, но наружу не выходили. Она знала: если заплачет, то Мадина сломается окончательно.
Младшая сестра дрожала, прятала лицо в её платье и шептала:
– Верни его, Лейла… пожалуйста, верни…
Мать стояла рядом. Слёзы уже высохли, голос сорвался от причитаний. Она обнимала дочерей, но казалась такой же маленькой и потерянной, как они. Мир, в котором ещё вчера был муж, рухнул.
Соседи и родственники переглядывались, одни крестились, другие шептали дуа. Но в каждом взгляде был страх. Люди знали, кто убил, знали имя – и боялись его даже здесь, возле свежей могилы.
– Далас… – прошептал кто-то.
– Тише! – одёрнул сосед. – Слова могут стоить жизни.
В стороне стояли двое сотрудников МВД. Они курили, не подходя близко. Их лица говорили больше слов: «Раскроя не будет. Сами понимаете».
Они не выражали соболезнования. Только отмечали галочкой – ещё один «висяк».
Земля закрыла гроб. Над могилой осталась только свежая насыпь и деревянный крест с именем.
Дом после похорон
Вечером квартира встретила тишиной. Всё в доме напоминало об отце: его ботинки у порога, рубашка на спинке стула, бритва в ванной.
Лейла прошла в комнату отца и долго смотрела на кресло, где он любил сидеть. Мадина боялась заходить туда и цеплялась за мать.
Мать села на кровать и закрыла лицо ладонями. Соседи разошлись, родственники разъехались. Никто не остался. Семья осталась одна – с болью и пустым холодильником.
– Мы теперь сироты, да? – спросила Мадина тихо.
Лейла обняла её.
– Нет. Мы вместе. Но отца больше нет.
Мадина снова заплакала. Лейла держала её, сама сжимая зубы до боли, чтобы не закричать.
Город другой
А в другом конце города шёл пир.
Далас сидел за длинным столом, вокруг – мясо, вино, смех, громкая музыка. Его люди поднимали тосты, хлопали по плечам, поздравляли.
Для них этот день – победа. Минус один соперник. Ещё шаг к вершине.
Далас молчал дольше других, но в глазах у него горел холодный огонь. Он чувствовал власть, как зверь чувствует кровь.
И всё же… в его памяти всплыли два лица. Две девочки на кладбище. Лейла – каменное лицо, сухие глаза. Мадина – ребёнок с красными от слёз щеками.
Он запомнил их красоту.
Он запомнил их боль.
Но отогнал мысль: жалость – роскошь.
Сильный идёт вперёд, слабый умирает. Это закон улицы.
Он поднял рюмку.
– За нас. За тех, кто выжил.
И в этот миг два мира жили параллельно:
в одном – две сироты, прижавшиеся друг к другу в пустой квартире;