Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 19)
– Безполезные слова все говорите! – фыркнула ему на это жена.
– Бери ключ, Оля, отворяй! – нетерпеливо говорил между тем Елпидифор Павлович с капризною настойчивостью больного. «Увезут деньги,
Ольга Елпидифоровна сняла у него с шеи стальной, тонкой старинной работы, довольно больших размеров, висевший на серебряной цепочке ключ, подошла к шкапу, повернула замок; он щелкнул со звоном, разлетевшимся по всем комнатам… Она даже вздрогнула слегка от неожиданности.
Шкап открылся на обе половинки.
– Помоги ей! – сказал Ранцову Акулин. – Средний ящик надо вон вынуть.
Когда это было исполнено, он приказал зятю отыскать в гирлянде резных укращений, бежавшей кругом ящиков, какую-то пуговицу и подавить ее.
Ранцов нажал пальцем: другой ящик, совершенно подобный вынутому, выскользнул на его место из темного зада шкапа. Он заключал в себе десятка три бумажных пакетов, исписанных цифрами и уложенных самым тщательным образом.
– Вынь и его, неси сюда! – закомандовал опять Елпидифор Павлович. – И давайте сюда какой-нибудь стол поближе, да карандаш вон там возьми, Оля, и бумаги: станешь записыват, а муж считать будет.
Они принесли стол. Ранцов поставил на него ящик; она присела к нему с бумагой и карандашом, молча глядя на отца, на эти многочисленные бумажные обложки, в которых очевидно уложены были деньги… много денег… Удивление сковывало ей уста.
А в ответ этому сказывающемуся в чертах ее ощущению лицо недужного освещалось заметным выражением какого-то лукавого удовольствия. Он видимо радовался изумлению дочери, забывая теперь ослабевшею головой все, что предшествовало этому лишь за несколько минут назад.
– Ну, давайте, давайте! – говорил он веселым тоном. – Считай, брат, Никанор, считай, а ты записывай, дочка!
Ранцов вынул один из пакетов и вытащил из него билет Опекунского совета.
– Три тысячи пятьсот рублей, – прочел он, – на имя неизвестного.
– Пиши, Оля, пиши! – приказывал Елпидифор Павлович. – А ты погляди, проценты получены ли? – на обложке помечено.
– По пятнадцатое ноября прошлого года, – прочел опять Ранцов.
– Так! Ну дальше, другой бери!
– Билет Опекунского совета в пять тысяч четыреста рублей… на имя неизвестного.
– У меня только такие билеты и есть, да серий тысяч на пять надо быть…
– Проценты получены по восьмое августа.
– За полгода, значит, дополучить надо… Читай дальше, читай!
Ольга Елпидифоровна записывала. Муж ее внятно и невозмутимо произносил одну за другою крупные цифры, значившиеся на билетах. Акулин все шире и шире улыбался: он видимо наслаждался всласть «приятным сюрпризом», который доставлял дочери. Она бессознательно отворачивала от него глаза; глухое чувство стыда за него и за себя, за жадную радость, разыгравшуюся помимо воли ее в ней по мере нарастания тысяч под ее карандашом, скребло где-то в глубине ее существа…
– Все! – сказал Ранцов, дочтя сумму последнего билета.
– Сложи, Оля, – промолвил Елпидифор Павлович.
Она подвела итог:
– Сто шестьдесят семь тысяч шестьсот рублей… Откуда это у вас столько денег, папа? – вырвалось у ней неудержимо.
Он засмеялся вдруг своим давнишним, грузным, давно ей знакомым смехом:
– A все трынка, Оля, все в трынку набил!
– Что это такое? – спросила она в недоумении.
– A игра такая дурацкая есть; купцы научили – я их и наказал вот!..
– И так много выиграть могли?..
– A я фортель с ними уж такой изобрел, – продолжал он смеяться, – что ни сядут со мной играть бородачи, я их взлуплю!
В этом смехе, в этом залихватстве слов откликнулся снова на миг балагур-любимец старого
– Шш… – проговорила вдруг Ольга Елпидифоровна.
Из глубины покоя доносился слабый визг крючка в петле двери, замкнутой Ранцовым: чье-то, очевидно, тело напирало на эту дверь с другой ее стороны.
– Нас подслушивают! – громко и резко выговорила она.
Визг сразу замолкнул.
Выражение лица больного мгновенно изменилось; щеки затряслись, глаза забегали, словно у пойманного зверя.
– Забирай скорее все, Никанорушка, вези в банк, – торопливо зашептал он, указывая глазами на пакеты с деньгами.
– Во что бы нибудь сложить в одно, – озабоченно молвил Ранцов, оглядываясь.
– A тут в шкапу, второй справа ящик, портфель есть; вали туда, и с Богом!..
Никанор Ильич вынул портфель, сложил туда пакеты.
– Расписку вам дать… – начал было он.
Тесть поспешно замахал ему здоровою рукой.
– Что это ты! От себя вези, на свое имя клади, на свое!
– Да для чего же, батюшка! – возражал тот с видимым неудовольствием.
– Вернее так, вернее, Никанорушка, – дрожащим и опустившимся голосом проговорил Акулин, – самого себя боюсь, пойми ты… Отдам ведь…
Он не договорил, закинул голову в подушку и закрыл глаза. Возбужденные временно приездом дочери, объяснением с нею силы отказывались, очевидно, служить ему долее; натянутые не в меру нервы распускались, как струны ветхого, не держащего более строя инструмента.
– Отправляйтесь скорее и делайте, как вам сказано! – быстро вымолвила мужу Ольга Елпидифоровна, повелительно указывая ему взглядом на дверь в следующие комнаты.
Он вздохнул, запер портфель, закинул под мышку и вышел.
– Что, папа, устали? – обратилась она к больному.
– Устал… заговорился, – с усилием отвечал он, – ko… ko сну… клонит…
– Хотите на постель лечь?
– Н-нет… не люблю… Я так… скажи Анфи…
– Что? – спросила Ранцова, наклоняясь к нему.
Но он уже спал.
Она постояла над ним, притронулась рукою к его голове. Он не открывал глаз; ровным дыханием вздымалась и опускалась грудь под мягким меховым халатом; легкая испарина выступила на лбу…
Ольга Елпидифоровна только теперь почувствовала, что сама она не мало утомлена и этим разговором, и ночью, неудобно проведенною в вагоне, что она после дороги не успела еще совершить своего туалета, умыться. Она потихоньку вышла из спальни отца. Через комнату от этой спальни приготовлена была ей комната, и ее Амалия, чухонка из Ревеля, уставляла уже там на столе вещи, вынутые из барыниного дорожного несессера.
Наша красавица готовилась приступить к тому многосложному процессу омовения, раздевания и нового одеванья, что известен вполне лишь хорошеньким женщинам, когда вдруг вспомнила, села и приказала горничной позвать к ней слугу отца, «малого», которого звали «Федькой».
Федька явился немедленно в своем куцом фрачке, со своею румяною, глупою и гостинодворскою физиономией. Он ухмылялся самою счастливою улыбкой и глядел на «приезжую дочку хозяина» во все глаза. Ольга Елпидифоровна не могла не улыбнуться при его виде. «Quel Jocrisse4!» – сказала она себе мысленно, повторяя бессознательно эпитет, которым один из больших ее поклонников, старик граф Наташанцев, неизменно угощал за глаза своих более молодых ривалов.
– Знаешь ты, – спросила она, – этого господина в синих очках, который был сегодня у батюшки?
– Что вы, значит, изволили даже застать у них, когда приехать изволили-с? – выговорил Федька с видимою претензией на краснословие.
– Этот самый.
– Степан Акимыч, значит, Тарашенкин по фамилии, знаю-с!.. Ну-с? – спросил он в заключение, выставляя правую ногу вперед и закладывая руки за спину.
Ольга Елпидифоровна так и покатилась.
– «Ну-с», – повторила она, – если этот господин приедет, ты скажешь ему, что батюшка болен…