Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 21)

– Были в банке? – спросила она.

– Как же, Олечка, я батюшке докладывал, – заторопился он ответить, глядя на тестя.

Но тот, держа в здоровой руке ножку цыпленка, сосал и грыз ее теперь с такою алчностью, что ни о чем другом, очевидно, не был в состоянии думать в эту минуту.

– Деньги положили? – продолжала спрашивать Ольга Елпидифоровна.

– Положил.

– Все? – подчеркнула она.

– Само собою, мой друг, – несколько оторопело проговорил Никанор Ильич, – законный документ привез.

– Где он?

– В портфеле, в шкапу; сейчас мы вот с батюшкой…

– Покажи мне! – прервала она его.

Он еще раз повел глазами на тестя, как бы вызывая его на утверждение такого приказания, подошел к шкапу, в котором еще торчал ключ, снятый с шеи Акулина, и, достав портфель, вынул документ и подал жене.

Голубые глаза Анфисы мгновенно блеснули, метнулись на миг издали в бумагу, которую рассчитанным медленным движением развертывала в эту минуту Ольга Елпидифоровна, и так же мгновенно опустились, встретившись с упорно следившим за нею взглядом петербургской барыни.

– Принято, года, месяца, числа… на хранение… – громко и растягивая начала читать та, перескакивая через цифры, – от коллежского советника Никанора Ильича Ранцова… билеты Опекунскаго совета под нумерами… a всего на сумму сто шестьдесят семь тысяч рублей… Все на свое имя положил, папа, как вы приказывали, – возвышая голос, будто говоря с глухим, обратилась она к отцу, указывая кивком на мужа.

– Да, да, – промычал безучастно больной, продолжая глотать своего цыпленка.

– A я, папа, портфель к себе возьму… вернее будет! – промолвила она, вставая.

Он закивал головой не то утвердительно, не то бессознательно.

Ольга Елпидифоровна зашагала по направлению своей комнаты. Ранцов безотчетно тронулся с места за нею.

Анфиса с мертво-бледным лицом, с судорожно заморгавшими глазами быстро вдруг наклонилась к больному и задыхаясь прошептала:

– Это вы от меня, что ль, от меня отдали им прятать?

– Что, Анфисушка, что? – перепуганно залепетал он, глядя на нее, ничего, очевидно, не понимая, кроме этого грозного выражения на этом любимом лице.

Она не успела ответить. Ольга Елпидифоровна входила опять в комнату; она вернулась с полпути, сказав себе вдруг почему-то, «что их ни минуты, ни мгновения не надо оставлять наедине».

– Да, я хотела сказать вам, папа, – заговорила она: – я ваше приказание исполнила насчет этого… как его… Таращенков, Трощенков… в синих очках, который сидел у вас утром. Я сказала вашему Федору, чтоб его никогда более к вам не пускать.

Она скользнула взглядом по «экономке» и бессердечно улыбнулась: она заметила, как у той задрожали нервным ознобом руки, прибиравшие тарелки. Удар был окончательно нанесен – она «сломила эту женщину!»

– Что это ты говоришь, Олечка? – забормотал между тем больной. – Я ничего… Ослабел очень я…

Голос его зазвучал опять жалкими, слезливыми нотами:

– Утром еще ничего, бодрее… a вот как… Куда это ты, Анфисушка? – перебил он себя с мучительным выражением в чертах, увидав, что она уходит.

– За компотом вам, – отвечала она обрывисто и исчезла за своею дверью.

Он уронил голову на грудь и нежданно заплакал.

Громкий вздох, как в отклик этим слезам, вырвался из угла, в котором по обыкновению поместился Никанор Ильич Ранцов. Жена его повела в ту сторону своими карими глазами и приподняла плечи.

Так прошло несколько времени.

– A что же сладкое батюшке? – вспомнила Ольга Елпидифоровна. – Спросите! – обернулась она к мужу.

Он было встал, когда из двери, ведшей в гостиную, выступил Федька с миской компота, покрытою стеклянным колпаком.

– Приказали подать, – проговорил он, ставя ее на стол пред Акулиным, широко улыбаясь и словно вопросительно глядя на «распрекрасную барыню».

– Кто приказал? – быстро спросила она.

– Анфиса Дмитревна.

– A сама она где?

– Вышли-с. Угорели оченно, говорят, – отвечал «малый» шепотом и лукаво подмигивая ей.

– Ступай вон, хорошо! – гневно вымолвила она на это. – Хотите сладкого, папа, я вас накормлю? – молвила Ольга Елпидифоровна, подходя к отцу.

– Ан… фи… сушка! – протянул плаксиво он, не подымая головы.

– Она на минуту вышла, придет… Хотите кушать, я могу за нее, папа…

– Я… спать… хочу… Анфис… – залепетал несвязно недужный, валясь головой в подушку.

Ранцов торопливо вскочил со своего места и подбежал к его креслу.

– Не хуже ли ему, Олечка, Боже сохрани! – тревожно проговорил он ей на ухо.

Она наклонилась:

– Нет, дышит ровно, лицо не красно… Уснул опять… Пойдемте!..

– Не послать ли за доктором? – спросил он ее уже в гостиной.

Она остановилась у окна и забарабанила ногтями по стеклу, глядя на двор:

– Отчего же, пошлите… если только застанут… Никанор Ильич двинулся – и остановился:

– Олечка! – не совсем твердым голосом начал он.

– Что? – спросила она, не переменяя положения.

– Ты уж очень строга, Олечка!..

– A вы не понимаете ничего! – отрезала она, всем телом на этот раз обернувшись к нему. – Это она его до этого довела; в его лета, с его корпуленцией, и такая женщина!..

Ранцов открыл большие глаза, поник головой и отправился в переднюю искать Федьку. Он послал его за доктором в карете, которую нанял с утра для жены.

Доктор жил недалеко, был дома и тотчас же приехал. Он был еще не старый человек и любопытствовал увидеть скорее красавицу-дочь своего клиента, о которой тот постоянно говорил ему. Она произвела на него весьма чарующее впечатление, и он, что называется, тотчас же заегозил, чтобы в свою очередь вызвать в ней мнение о себе как о человеке воспитанном и даже светском; ввернул в разговор несколько французских, правильно произнесенных фраз, два-три очень ученых медицинских термина и при этом улыбался самым приятным образом, глядя на нее сквозь щегольски оправленные золотые очки. Он вошел вместе с нею в спальню, довольно долго стоял над спавшим больным, осторожно притрагиваясь к его голове, щупая пульс и следя по часам за скоростью его дыхания. Проделав с подлежащею серьезностью лица всю эту свою процедуру, он поднял глаза на красивую барыню и повел раза два головой в виде ободрения ее, a затем, вернувшись за нею в гостиную, объявил, что он не видит никакого изменения против вчерашнего, что замечается даже некоторое как бы стремление к улучшению в общем состоянии организма и что если не представится каких-нибудь новых осложнений…

– Послушайте, – перебила его поспешно Ольга Елпидифоровна, – un médicin est un confesseur⁸, говорят; я поэтому буду говорить с вами совершенно откровенно. Вы лечите моего отца с начала его болезни и потому, верно, заметили, что при нем тут женщина…

– Анфисушка? – протянул он тонко и насмешливо.

– Да. Вы, конечно, поняли, какую… роль она играет у него?

Доктор улыбнулся одними углами губ и поправил молча свои золотые очки. Ранцова продолжала:

– Он к ней, видимо, чувствует одну из тех старческих страстей, которые всегда, вы лучше меня должны это знать, имеют самые дурные последствия… Я думаю, что и самый удар у него просто… от этого был… Вы как находите?

Доктор слегка покачался на своем стуле.

– Поражения такого рода, – уклончиво отвечал он, – могут несомненно, в числе множества других, происходить и от такой причины… В настоящем же случае, ввиду общего, так сказать, апоплексического предрасположения субъекта, я не почитал нужным констатировать, произошло ли это именно от такого повода, тем более…

– Тем более, – прервала еще раз его собеседника, – что она всегда тут, и что вы не могли при ней говорить с больным как следует?..

– Конечно… и это… – проговорил он несколько рассеянно, глядя на нее и любуясь подвижностью и оживлением ее красивых черт.

– И, кроме того, я – да и не я одна – он сам, мы имеем причины весьма сомневаться в ее… бескорыстии, – молвила вполголоса, наклоняясь к нему, Ольга Елпидифоровна – понимаете?

Доктор закачал головой и процедил: