Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 67)

— И да, и нет, — повторяет майор. — Когда имеешь дело сразу со всей обоймой, они действительно трудны, ничего не скажешь. Но возьмите каждого в отдельности, и вы увидите, что они вполне исправимы... В сущности, все они исправимы, кроме, может быть, Апостола и Пепо.

— «Исправимы» — звучит весьма ободряюще, — тихо говорю я. — Только удастся ли их исправить?

— Вопрос сложный. Во всяком случае, решить его тут, в этой канцелярии, нельзя. Если не заручиться помощью окружающих, близких... — Он устало запускает руку в уже седеющие волосы и, глядя на меня, замечает: — Когда смотришь со стороны, как они лгут и выпендриваются, становишься сам не свой. Думаешь, дал бы каждому оплеуху и отправил бы туда, где им место. А приглядевшись к ним получше, видишь, что какой случай ни возьми — за каждым кроется человеческая драма... Взять, к примеру, эту Лили. Воплощение упрямства и порока. А ведь она неплохая девушка. Лишилась матери, когда была совсем маленькой, нет у нее родной души, на свете, и живет она в какой-то убогой мансарде.

— А отец?

— Да он и слышать о ней не желает. Для него она — мерзавка.

— Вы совершенно правы, — соглашаюсь я. — Сплошь людские драмы. Весь вопрос в том, как избежать трагического эпилога. 

Сегодня тоже все послеобеденное время проходит в служебных разговорах с Бориславом, только на сей раз к теме «Томас» прибавилась еще одна —«Чарли».

— Ужасно нечистоплотный тип, — замечает мой приятель.

— Что ты имеешь в виду?

— Все... Особенно его ноги.

Борислав вытаскивает из какой-то папки несколько фотографий и через стол бросает мне.

— Смотри-ка, он босой! — изумляюсь я, взглянув на первую.

— Только когда в парадной форме, — уточняет мой коллега.

Гражданин Чарлз Уэст (в дружеском общении — Чарли) заснят во всем своем величии в момент, когда он выходит из посольства. Худой и высокий, он одет с артистической небрежностью — рубаха в крупную клетку, распахнутая почти до пупа, мятая кожаная куртка и такие же мятые ковбойские штаны. Лицо в основном представлено большущим острым носом. Остальная же его часть в большей или меньшей степени скрыта буйной кудрявой растительностью — длинной косматой шевелюрой, всклокоченной бородой и свисающими усами. Гитара, висящая на плече, и босые ноги дополняют его парадный вид.

— О! Да он моторизован,— замечаю я, переходя к следующей фотографии, на которой Чарлз Уэст восседает на своем мотоцикле.

— Приволок это старое барахло из Турции и газует на нем туда-сюда.

— И где его резиденция?

— Живет на улице Патриарха Евтимия, у одной старушки, своей тетки.

— А чем он занимается в последние дни?

— Все тем же: шляется по кафе. Во всяком случае, в посольство не наведывался, если тебя это интересует.

Борислав тянется к сигаретам, закуривает с рассеянным видом, как бы машинально, не сознавая этого. Потом говорит, выбрасывая вместе со словами и соответствующее количество дыма:

— Пока что эта фигура не играет никакой роли. Самый банальный случай— бродяжка из богатой семьи. Один из тех скитальцев, коих тысячи шляются по белу свету, потому что это модно — скука и наркотики не дают им покоя.

— У нас наркоман ничего не найдет.

— Пожалуй. Но этот нашел Марго.

— Марго не находка. Таких всюду хватает, как говорится, хоть пруд пруди.

— Знаешь, когда человек влюблен, ему начинает казаться, что его возлюбленная — несравненна.

— Наркоманы не очень-то влюбчивы.

— Может, это и не любовь... Скажем, привязанность. Что бы там ни было, для меня эта фигура не имеет никакого значения.

— Таких фигур, которые бы не имели никакого значения, в жизни не бывает. Так же, как в шахматах.

— Понимаю. Но я имею в виду данный момент.

Данный момент... Откуда нам знать, что вынашивается в данный момент. Быть может, это косматый бесхарактерный Одиссей уже превратился в инструмент для осуществления операции, об истинных целях которой сам он понятия не имеет. А может, мы готовимся устроить облаву в лесу, в котором давным-давно нет дичи, устраиваем охоту на призраков — может, мы вообще зря вторглись на территорию Драганова?

Мы с Бориславом привыкли реагировать на действия, требующие немедленного вмешательства. Ведь мы с ним нечто вроде пожарных, а у пожарных не принято болтаться на улицах, гадая, есть в каком-нибудь доме пожар или нет. Поскольку задача перед нами уже поставлена и поскольку некое профессиональное чувство подсказывает, что возможность пожара не исключается, мы еще какое-то время судачим об этом проблематичном пожаре, прежде чем покинуть нашу больничную палату.

Оставив на работе свои координаты на случай каких- либо непредвиденных обстоятельств, мы торопимся в «Болгарию» чего-нибудь поесть. У широкой витрины нашелся свободный столик. Запивая пивом сосиски, мы наблюдаем за движением прохожих на бульваре. Скоро вечер, в такое время люди обычно выходят на прогулку. В мягком свете заходящего солнца дефилирует молодежь парами или группами, болтают, смеются, иные посматривают в нашу сторону — мы невольно чувствуем себя манекенами, рекламирующими в витрине сосиски и пиво — это, мол, вкусно и питательно.

Как бы то ни было, человеку, который только что занимался больными и болезнями, приятно видеть вокруг такой вот здоровый и жизнерадостный народ. «Их всего несколько десятков», — сказал Драганов. И может быть, он, Драганов, даже не подумал о том, что для него это сравнительно малое число не имеет никакого значения, потому что он на всю жизнь осужден заниматься этими несколькими десятками, по восемь, а то и по десять часов в сутки проводить только с ними, видеть воочию их драмы и катастрофы, потому что фактически они неотделимы от собственного его существования.

— Ты знаешь, Эмиль,— говорит Борислав, словно отгадав мои мысли. — Порой меня охватывает некая малодушная тоска по этой обычной, совсем обычной и совсем мирной жизни... У меня вдруг появляется желание стать учителем, или начальником какой-нибудь конторы, или, скажем...

— И часто с тобой такое случается? — прерываю я его.

— Нет, редко. Очень редко.

— Тогда это неопасно. А то я уж подумал, что ты рехнулся.

Он не отвечает, снова засмотревшись на прохожих.

— Как-то раз сидим мы с Любо в околийском управлении, курим, а он говорит мне: «В былое время в нашем городишке, браток, проходу не было от крыс, и в каждом доме держали по нескольку капканов, простеньких, из проволоки. А сейчас обойди весь город, едва ли найдешь хоть один капкан. Мы с тобой, браток, что те капканы: переведутся крысы — и мы отправимся на свалку». — Что касается меня, — заявляет Борислав, — я хоть сейчас готов уйти на пенсию, только бы крысы перевелись. Увы, по крайней мере в данный момент ничего такого не вырисовывается.

Мы берем еще по кружке пива, и Борислав спрашивает:

— Как Маргарита?

— Сейчас она выступает в роли веселой вдовы. Или делает вид, что она веселая.

— Мне кажется, в свое время ты дал маху, бросив ее, — замечает Борислав с досадной прямотой, которая становится характерной для старых друзей.

— Хочешь сказать, настало время исправить ошибку?

— Ничего такого я не говорю. Но мне кажется, зря ты тогда бросил ее.

— Кто-кого и почему бросил — это, поверь мне, не простой вопрос... И довольно-таки старый...

— Ладно-ладно, не заводись, — успокаивает меня Борислав.

— Я не завожусь. Просто у меня нет убеждения, что я тогда ошибся, упустил семейное счастье, которое, судя по всему, мало чем отличалось бы от семейного счастья Любо Ангелова.

Борислав смотрит на меня так, будто собирается возразить, но лишь поднимает кружку и тихо произносит:

— На здоровье.

Мы выходим на улицу уже в сумерки. В невообразимой тесноте улицы Бенковского находим оставленную нами служебную машину. Я сажусь за руль, и через десять минут мы останавливаемся на узенькой, скверно освещенной улочке.

— Это и есть тот самый дом? — спрашивает Борислав, выходя из машины.

— Это его родной брат, — поясняю я, потому что весь здешний квартал состоит из почти одинаковых, очень запущенных жилых зданий, построенных, очевидно, в начале войны.

Мы входим в парадную дверь, попадаем на неосвещенную лестничную площадку, откуда через черный ход — во двор, пересекаем его, чтобы вскоре очутиться в другом таком же дворе, после чего проникаем, опять же черным ходом, на второй этаж. Кнопка звонка подает сигналы Морзе, тихо раскрывается дверь, мелькает лицо одного из наших людей, и минуту спустя мы уже в фантастическом царстве геологии.

Хозяева дома явно любят свою профессию, потому что вся стена в прихожей представляет собой стеклянную витрину с множеством всевозможных минералов. Некоторые из них кажутся мне слишком серыми и невзрачными, чтобы выставлять их в витрине. Зато кристаллы и образцы руд с их золотистым или голубоватым блеском вполне могут сойти за истинные украшения. Противоположная стена тоже защищена стеклянными стеллажами, но это уже мир книг. Чистенькая уютная прихожая служит, как видно, не столько гостиной, сколько рабочим кабинетом, и это очень хорошо, так как мы тоже пришли работать.

— Что нового?—обращаюсь к лейтенанту и его помощнику, которые здесь дежурят.

— Ничего, ждем...

Однако в ожидании они, как видно, время попусту не теряют, хотя их занятия прямой связи с геологией вроде бы не имеют. На столике покоится колода карт, а на полях газеты «Вечерние новости» смутно вырисовываются две колонки подозрительных цифр, нацарапанных карандашом.