Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 66)
Она молчит, словно все это ее не касается.
— Ну а потом, после кино, в котором ты не была, чем ты занималась?
— Домой пошла.
— Одна?
— С Бонном. Если это так уж важно.
— Совсем не важно. Раз с Бонном... Тем более что вы договорились...
Майор замолкает, как бы раздумывая, продолжать ему этот бесполезный разговор или нет. Потом спрашивает:
— И все же — в котором часу вы пришли домой?
— К одиннадцати.
— В твою мансарду?
— Куда же еще?
— И больше не выходили?
Лили кивает.
— Странно, странно... — повторяет майор. — А люди видели, как вы в полночь выходили из «Ягоды».
— Ну что же в этом странного? — по-прежнему невозмутимо говорит Лили. — Просто у меня часов нет. — Она поднимает руку и сдвигает рукав. — Вот, поглядите, нет у меня их. Продала. И вообще я не слежу за часами. Хотя, если б заранее знала, что вы меня вызовете, я бы взглянула на них.
— А ампулы?
Лили даже не спрашивает «какие ампулы», а продолжает сидеть с безучастным видом, откинувшись на спинку стула, скрестив ноги, потупя взор, словно ей захотелось маленько подремать.
— Ампулы, те, что Фантомас стащил в аптеке в ту самую ночь! — кричит Драганов, чтобы разбудить ее.
— Впервые слышу.
— Знаешь, Лили...
Она лениво поднимает на него темные свои глаза и как бы для того, чтобы избавить его от напрасных усилий, произносит:
— Ничего я не знаю.
Произносит спокойно, но так, что в этой фразе отчетливо слышится другое: «Ничего я вам не скажу».
Драганов нажимает на кнопку под столом и говорит появившемуся милиционеру:
— Уведи. Следующий!
В этот раз следующий — Боян.
— Я полагал, что нам с тобой больше не придется встречаться — по крайней мере тут, в этой канцелярии,— начинает Драганов.
— И я так думал, — тихо отвечает парень. — Мне даже непонятно...
— А! Непонятно?
— Я вам честно говорю, что с этим уже покончил... Если не верите, сделайте анализ.
— Ты лучше скажи, порвал ли ты с теми, что ждут тебя там, на улице?
— Со всеми... Кроме Лили.
— Да. Я, кстати, не понял, какой она фильм смотрела позавчера.
— Она вообще в кино не была.
— А говорит, что была.
— Не знаете женщин. Чуть только струсит — начинает врать.
— Что-то я не заметил, чтоб она струсила.
— Такая уж она, виду не показывает.
— А чего ей бояться?
— Она знает столько же, сколько и я. Но раз вызвали...
— Значит, ты даже не догадываешься, зачем вас вызвали?
— Понятия не имею.
— А когда ты в последний раз видел Фантомаса?
— Давно.
— Но ты же был позавчера в «Ягоде»?
— Мы были там с Лили.
— А что ты знаешь про ограбление аптеки?
— Какой аптеки?
— И «какое ограбление?», — подсказывает Драганов. — Но я вам честно говорю...
Боян то и дело подчеркивает это свое «честно», однако держится куда естественней, чем Апостол, и все же я не могу отрешиться от мысли, что мой подопечный врет не хуже Апостола.
— Ладно, ступай. — Майор досадливо машет рукой.
Однако парень не торопится уйти и в какой-то нерешительности посматривает на Драганова.
— Мне только хотелось попросить вас...
— В чем дело?
— Мне хотелось вас попросить, чтобы вы не сообщали товарищу Боеву. Тем более что я и в самом деле ничего не знаю про эту аптеку и почти порвал со всей этой компанией... и вообще...
— А почему ты боишься товарища Боева?
— Я не боюсь. Неловко мне...
— Ладно, ступай, — повторяет майор.
Видали? Неловко ему!
На месте Бояна сидит Пепо, весьма нервный мальчишка, который, сам не знаю почему, чем-то напоминает мне испанца — может, смуглым матовым цветом лица или черными кудрями и бакенбардами. У Пепо злой язык, ведет он себя вызывающе, по крайней мере до тех пор, пока Драганов спокойно не пояснил ему, что он запросто может составить компанию Фантомасу — то есть отправиться под арест. После чего этот малый дает понять, что готов держаться поприличней, если надо.
Потом на сцену выходит Роза, вовлеченная в компанию как бы только для того, чтобы служить антиподом Лили. Роза — поэтично-бесплотное существо, проще говоря, драная кошка. Своей худобой она смахивает на манекенщиц из модных журналов. Ее худосочие сказывается не только в фигуре, но и во всех ее проявлениях, даже в манере изъясняться. Словарь ее, насколько можно судить по допросу, исчерпывается одним только «да» и «нет» и несколькими восклицаниями, еще менее ясными по смыслу. У нее серые, будто выгоревшие на солнце глаза, пепельные, какие-то увядшие волосы, бледные губы. Одета она в брючную пару серовато-лилового цвета.
Последней демонстрирует свою фигуру Марго — женщина-ребенок, физически уже довольно развитый и довольно порочный в нравственном отношении ребенок, со смазливеньким курносым личиком, балованная дочка богатых в прошлом людей, в чьих жилах течет кровь трех поколений торговцев, промышлявших крупным рогатым скотом. Марго, так же как Роза, Пепо и все прочие, решительно ничего не знает об ограблении аптеки, однако эта неосведомленность ни в малой степени не сказывается на ее самочувствии, напротив, женщина-ребенок без конца егозит, оборачивается то так, то этак, будто перед кинооператором, а не перед майором милиции. А так как у Драганова уже и без того иссякло терпение, он провожает ее с эстрады лаконичным, но весьма красноречивым «Вон!»... и лишь завидное самообладание позволяет ему проглотить остальную часть фразы.
— Трудный материал, — вздыхаю я, после того как минуту спустя усаживаюсь в комнате майора, чтобы выпить чашку кофе.
— И да, и нет, — отвечает Драганов. — Будь я маленько понастойчивей, можете не сомневаться, к этому времени по крайней мере одна из девчонок обнаружила бы готовность капитулировать. Но поскольку вы велели особенно не прижимать их...
— Именно. Никуда они не денутся. И все-таки материал довольно трудный — для перевоспитания, я имею в виду.