Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 65)

— Я не слишком располнела?

Подобный вопрос настоятельно требует, чтобы ты ответил: «Вовсе нет, ты чудесно выглядишь», что я и делаю.

После того как я созерцал ее в движении, она остановилась передо мной, чтобы я полюбовался ею в неподвижной позе античной статуи. Статуя слишком округленная, хотя в общем и недурна собой. И в качестве увертюры к ожидающей нас ночи безумных ласк и трепетных порывов слышйтся деловитый вопрос:

— Надеюсь, в ванной есть теплая вода?..

Глава 3

В нашу эпоху технической революции, когда в деле создания аппаратуры для подслушивания, наблюдения и фотографирования каждый день отмечается новыми и новыми эпохальными открытиями, крохотное устройство, предоставленное в мое распоряжение Драгановым, кажется жалким, примитивным. Жалкое и примитивное, а дело свое делает. Крохотный объектив, размером с булавочную головку, вмонтирован в стену комнаты, в которой ведется допрос. Этот самый объектив при помощи системы увеличительных линз передает на противоположную стену смежной комнаты изображение, наблюдать которое можно не напрягая зрения.

Удобно расположившись в этой смежной комнате, я созерцаю на небольшом экране Драганова, сидящего за письменным столом ко мне спиной, и Апостола, стоящего лицом ко мне. Это высокий тощий парень, в нем бы можно было заподозрить баскетболиста, не будь он немощно расслабленным и слегка сутулым — тонкие ноги, кажется, с трудом держат длинный его скелет. Лицо тоже расслабленное, тоже длинное и очень бледное, как у настоящего евангельского апостола, если не принимать во внимание некоторой наглости во взгляде и в изгибах губ, что, возможно, и не присуще евангельским апостолам. На нем черный свитер с высоким воротом и с не в меру короткими рукавами и мятые узкие серые брюки, тоже слишком короткие для его роста.

— Апостол Велчев... — произносит Драганов сухим, казенным голосом.

— Он и есть, — невозмутимо подтверждает посетитель.

— Скажи-ка, Апостол, до каких пор ты будешь прибавлять нам хлопот? — по-свойски спрашивает Драганов, неожиданно отказавшись от официального тона.

— А в чем дело? Опять что-нибудь случилось, товарищ майор? — с неподдельной наивностью и теплым участием спрашивает гость.

— А ты почем знаешь, что случилось?

— Но вы же говорите про хлопоты...

— Послушай, когда ты в последний раз видел Фантомаса?

Апостол, словно в глубоком раздумье, перемещает тяжесть своего скелета с левой ноги на правую и отвечает:

— Вчера.

— Не может быть.

— Тогда позавчера... Вчера или позавчера, во всяком случае, в «Ялте» он мелькнул перед глазами, но я не стал заходить — очень торопился.

— О, ты даже торопишься иной раз... И куда же ты так спешил?

— Хм... — посетитель снова задумывается и снова перемещает центр тяжести скелета, на сей раз с правой ноги на левую. — К Бояну шел. Обещал занести ему книжку.

— Спешное дело, ничего не скажешь, — кивает Драганов. — И в котором часу это было?

— Не могу точно сказать. Верно, около четырех.

— И с тех пор ты Фантомаса не видел?

— Нет.

— И даже не знаешь, вчера это было или позавчера?

— Да вы же понимаете, товарищ майор, при моем психическом состоянии... — страдальчески изрекает Апостол.

— Раз твое психическое состояние плохое, давай мы тебя полечим! — предлагает Драганов.

— Мерси... Знаю я ваше лечение.

— А где морфий? — вдруг резко спрашивает майор.

— Какой морфий? — долговязый вздрагивает.

— Тот самый, что Фантомас украл. При взломе аптеки!

— Какой аптеки? — На этот раз очередное вздрагивание Апостол явно симулирует.

— Пятьдесят ампул морфия! Пять-де-сят!.. — нажимает Драганов, не обращая внимания на искреннее удивление, написанное на вытянутой бледной физиономии.

— А при чем тут я, если Фантомас взломал аптеку?

— Фантомаса мы сцапали, а вот ампул пока не обнаружили! — уточняет Драганов. — Значит, он передал их кому-нибудь из вас. Кому? Вот на это ты и должен мне ответить.

— Ни сном ни духом, вины тут моей нет, уверяю вас, — все так же беспомощно бормочет парень.

— Ты ни сном ни духом не знаешь, что творит твой ближайший друг?

— Во всяком случае, аптеку я с ним не взламывал.

— И с морфием не имеешь ничего общего...

— Этого я не говорю, — бубнит Апостол, отводя взгляд. — И потом, морфием ли я травлю себя или чем-то другим, да и вообще травлю я себя или нет — кого это касается, скажите на милость! Если я в один прекрасный день пырну себя вот сюда кухонным ножом, — он шлепает себя по животу, — вы и тогда станете требовать от меня отчета? Где? На том свете?

— Мы не требуем от тебя отчета, пойми. Мы пытаемся тебя спасти.

— Я не прошу, чтобы вы меня спасали,— хмуро изрекает долговязый. — Начну кричать о помощи — тогда спасайте.

— А пока ты грабишь аптеки, нам сидеть сложа руки и любоваться тобой?

— Я же сказал, никакой аптеки я не грабил.

— А морфий где берешь?

— Нигде... С того дня, как вы меня накрыли с фальшивыми рецептами, я просто погибаю от наркотического голода... Только вам этого не понять...

— Вот отправлю тебя в Курило, тогда ты узнаешь, что такое наркотический голод.

— Для меня вся София — Курило! Весь мир! — истерически кричит парень.

— Вот как? А кто в этом виноват? Мы или такие как ты? — спрашивает Драганов, не повышая тона.

Прежде чем допрашиваемый успевает ответить, майор приказывает вошедшему милиционеру:

— Уведи его! Следующий!

Следующий — особа женского пола. Рослая девушка, хотя и пониже Апостола, но такая же расслабленная. Причина этой расслабленности — в чрезмерной полноте, вызванной неподвижным образом жизни, леностью или просто нарушением обмена веществ. Лицо миловидное, белое, я бы сказал, болезненно белое, чуть нахмуренное, апатичное и совершенно неподвижное. Словом, ей не тягаться с артистической мимикой Апостола. Одета молодая особа в мини-юбку, не слишком подходящую для ее толстых бедер, отчасти прикрытых, впрочем, длинным летним пальто, которое чуть не касается пола — сообразно капризному весеннему дню. Если не считать белой кожи, все у этой дамы черное или почти черное — одежда, густые взлохмаченные волосы, глаза.

— Лиляна Милева?..

Не говоря ни «да» ни «нет», она стоит перед столом в полной неподвижности, словно здесь присутствует лишь тело, а душа витает неведомо где.

— Присаживайся, Лили, — предлагает майор в свойственной ему манере, мгновенно сменяя официальный тон на сугубо дружеский.

Лили садится, словно загипнотизированная, кладет ногу на ногу, и распахнувшиеся полы пальто обнажают ее массивные бедра.

— Как живется? — по-свойски спрашивает Драганов.

— Обыкновенно — Голос низкий, хрипловатый, как у джазовой певички былых времен.

— Я хочу сказать, с морфием или без морфия?

— Вы же знаете — я с этим покончила.

— Дай-то бог, — кивает майор. — А позавчера вечером чем занималась?

— Позавчера? — Она слегка поднимает брови, но лицо ее остается все таким же безжизненным. — Кажется, в кино была.

— Ага, прекрасно... Что же ты смотрела?

— «Багдадского вора», — не колеблясь уточняет девица.

— Этот фильм в течение недели ни в одном кинотеатре не показывали. Скажи это Апостолу, или Бонну, или тому, кто подучил тебя врать мне.