Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 63)

— Я должен встретиться с Рангелом, — сообщает мне мой друг, когда мы выходим на улицу. — Собираемся с ним на матч, а потом поужинаем в «Риле». Пойдем с нами.

— У меня нет желания идти на матч.

— Тогда приходи прямо в «Рилу».

— Не хочу, вы и там будете без конца трепаться о матче. Лучше посижу дома да почитаю.

— Ты все еще читаешь? В твои-то годы? — недоверчиво спрашивает Борислав.

— Понемногу. Совсем понемногу, чтобы не болела голова. — И, протягивая ему руку, добавляю: — Привет Рангелу!

В голубоватых вечерних сумерках уже светятся уличные фонари, и, попав на улицу Раковского, я тону в густом потоке пешеходов, потому что весна уже вступила в свои права, воздух теплый и свежий, если не обращать внимания на запах бензина, и люди вышли, чтобы поразмяться, купить что-нибудь, повидаться с друзьями вот в этом кафе или вон в том ресторане. Бреду в толпе без всякой цели, с рассеянным видом и думаю о том, что идти мне, в сущности, некуда, да и желания идти куда- либо я не испытываю, а разговоры о чтении — пустая болтовня: читать мне сейчас не хочется и домой не тянет, хотя и тут мне делать нечего.

Думая обо всем этом, я невольно наблюдаю за людьми, которым, наверное, есть чем заняться. Думаю без сожаления, просто так, констатируя факт. Моя личная жизнь в полном забросе... А может, это преждевременная старость? Не все ли равно... Чем больше привыкаешь обходиться без чего-нибудь, тем меньше испытываешь потребности в этом. Весь вопрос в том, насколько человек втянулся, свыкся со своим положением, и я в этом отношении не единственный. Любо было не слаще. Напротив.

Не из тех он был людей, которые ноют о горькой своей доле. Но по некоторым недомолвкам и длительным наблюдениям я вполне мог догадываться о его личной драме и потому не осмеливался приставать к нему с расспросами. Он допустил обычную для стольких людей ошибку, приняв в минуту слабости инстинкт за голос любви и женившись на своей Марии. О таких, как Мария, в народе говорят «ни рыба ни мясо». Да, она была красотка, но редкое ничтожество — выросла в безликой мещанской семье, воспитывалась в застойной атмосфере, где царил культ мещанского благополучия. Уютное жилище, щебечущие дети, заботливый супруг и солидная зарплата, регулярно вносимая этим супругом в семейную кассу, — вот к чему сводился ее идеал.

В сущности, Любо дал Марии решительно все, кроме самого себя. Он просто не обладал способностью быть заботливым супругом, то есть держаться за женину юбку, беседовать с ее гостями о таких жизненно важных проблемах, как цена на растительное масло, ходить с сетками на рынок и в соседние магазины и водить жену в оперу всякий раз, когда она сошьет себе новое платье. Он готов был взорваться от одной мысли, что отныне его жизнь потечет по такому руслу, и я замечал, что, когда он бывал дома, он просто не знал, о чем ему говорить с Марией. Его темы были ей чужды, ее темы вызывали у него раздражение, и короткий семейный отпуск становился для обоих истинной мукой. А ведь Мария настаивала на том, чтобы он подыскал себе службу в Софии, чтобы он навсегда возвратился домой, словом, ей хотелось эпизодические мучения отпусков заменить ему нескончаемой чередой пыток.

Он не мог ей сказать, что любит свою профессию: жена бы его не поняла. Еще труднее было бы объяснить Марии, что он не любит ее, ибо таких вещей говорить не принято. Поэтому ему приходилось изворачиваться, прибегая к туманным фразам, вроде «Постепенно все уладится, дай только срок». И Мария начала действовать сама, даже не ставя мужа в известность. С помощью какого-то влиятельного родственника дважды выхлопатывала для него «дельные местечки», которые Любо тут же решительно отвергал, что вызывало семейные скандалы.

Он так же любил свою нелегкую, сопряженную с опасностями работу на границе, как хороший столяр любит свою пахнущую свежей стружкой мастерскую. Любил рано утром, с сигаретой в зубах, бродить в сапогах по росистой траве и, ежась от утренней прохлады, давать людям указания о предстоящей акции; любил мерить версты, обходя вдоль и поперек поросшие кустарником склоны и голые каменистые холмы, выжидать врага в засаде, невозмутимо следить за появившимися в двухстах метрах бандитами и в удобный момент четкой командой поднимать людей в атаку; любил поздно ночью, откинувшись в прохудившемся кресле околийского управления, диктовать радисту рапорт об исполнении задачи и ощущать в себе приятную усталость мастера, успешно закончившего трудовой день. У меня даже такое чувство, что он любил смерть, точнее, любил поиграть со смертью, помериться с нею силами, чтобы вслед за этим полнее ощутить триумф жизни. Да, испытывать радость жизни, непрестанно соприкасаясь со смертью.

Когда родился Боян, Любо предложили перебраться в Софию, хотя особенно на этом не настаивали, потому что он был гораздо нужнее там, где находился. Любо понял и отказался. Лишь спустя некоторое время перешел он на другую работу, совсем не похожую на ту, что так властно держала его в пограничье, однако сумел привязаться к ней не менее чем к прежней. Одиннадцать месяцев в году продолжал жить вдали от уютной софийской квартиры — и все потому, что, имея жену и детей, был так же одинок, как и я.

Сворачиваю на улицу графа Игнатьева, абсолютно не соображая, куда иду, потому что никуда я, в сущности, не иду, и продолжаю еще какое-то время думать о Любо и о самом себе, продолжаю думать до тех пор, пока не оказываюсь у кинотеатра имени Благоева — здесь мой рассеянный взгляд неожиданно обнаруживает в толпе Маргариту.

Маргарита стоит у самого входа в кинотеатр, увлеченная разговором с элегантным молодым мужчиной, я хочу сказать — с мужчиной, который моложе ее. Это, конечно, уже не та Маргарита, какую я знал десять лет назад, но и не обабившаяся домохозяйка с переполненными авоськами, которая попалась мне на глаза перед моим злополучным путешествием в Данию. Такая нарядная, в светлом весеннем костюме, с аккуратной прической и в туфлях на высоких каблуках, она кажется все еще стройной и красивой (аппетитной, как выражаются некоторые люди, ставящие знак равенства между женщиной и свиной отбивной).

Как ни увлечена Маргарита разговором, она не забывает следить за тем, какое впечатление производит на окружающих, поэтому сразу ловит мой взгляд. На ее лице изображается лучезарная улыбка, и она тут же прощается со своим молодым приятелем — видно, для него это совершенно неожиданно, потому что он стоит еще некоторое время в явном недоумении.

— Эмиль! Какой сюрприз, господи!

— И для меня, — бормочу я. — Ты просто ослепительна.

— Да будет тебе, — улыбается она, краснея от удовольствия. — Как подумаю, что мне скоро исполнится тридцать три!

«Тридцать пять», поправляю я мысленно, а вслух говорю:

— Ты в кино?

— К сожалению, нет билетов... Впрочем, я хотела сказать, «к счастью». Какая встреча, господи!

И прежде чем я сообразил, как ответить на это горячее восклицание, она деловито спрашивает:

— Куда ты меня поведешь?

— А как же семейный очаг? А муж?

 — У меня больше нет мужа... — шепчет Маргарита, не без усилий придавая своему лицу скорбное выражение.

«Неужто и этот тебя бросил?» — собираюсь я спросить, но дама опережает меня:

— Умер два года назад, Нелепейший случай: обыкновенный аппендицит, операция, перитонит и...

Она делает взмах своей бежевой перчаткой, словно отгоняя тень своего покойного супруга.

— Да-а-а, — тяну я, как всегда, когда нечего сказать и когда обстоятельства требуют какой-то реакции с моей стороны.

— Так куда же ты меня поведешь?

— Хм... куда предложишь.

— Только ты не подумай, что я собираюсь вешаться тебе на шею, — все так же деловито замечает она, истолковав по-своему мои колебания. — Мне просто посидеть с тобой хочется, поговорить, больше ничего.

— О чем речь? — Я успокоен этим заявлением. — Ты только назови место.

— «Рила»... Туда ближе всего.

«Вот так влип, — мелькает у меня в голове. — Расположимся в «Риле», а через час туда пожалуют Рангел с Бориславом». Потом, вспомнив, что на втором этаже отеля есть ресторан для иностранцев, я прихожу к мысли, что это упрощает задачу.

Чуть позже мы уже сидим на террасе этого тихого ресторана, и я обстоятельно диктую кельнеру заказ, а Маргарита тем временем задумчиво глядит на сквер, где в зеркале озера плывут пестрые огни неоновых реклам.

— Ты все такой же, — говорит моя дама, когда кельнер удаляется. — Немного похудел, но это тебе идет. — Она берет предложенную сигарету, закуривает. — Ты давно в Софий?

— Недавно.

— И, вероятно, скоро опять исчезнешь.

— Вероятно.

— Не надоели скитания?

— Устал малость, — признаюсь я. — Только есть ли что-нибудь на свете, от чего бы человек не уставал?

— И то правда, — соглашается Маргарита. — К тому же скитания стали твоей второй природой. Ты, верно, так и умрешь в дороге...

— Наверняка. Только я пока что не собираюсь умирать.

— Нравится тебе жизнь, Эмиль?

Она смотрит на меня каким-то до странности оживленным взглядом, и в голосе ее слышится какой-то едва сдерживаемый порыв.

— А кому она не нравится? — уклончиво отвечаю.

— Я имею в виду жить по-настоящему — так жить, чтобы, если потом сгоришь...

— Какой смысл жить, если живешь не по-настоящему? — философски замечаю я.