Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 49)

– Как «негде»? А чердак?

– На чердак нет лестницы. Да и лаз заколочен наглухо.

– Неужто в этой секретной комнате нет какого-нибудь шкафа или укромного уголка?

– Коридорчик и туалет. Но он не может служить убежищем, потому что Эвансу ничего не стоит заглянуть туда в любой момент.

– Ну хорошо. Риск я беру на себя.

– Вы так считаете…

– Только на себя, – повторяю. – Пока я буду беседовать с Эвансом, если он вдруг придет, вы сумеете ускользнуть.

Губы ван Альтена расползаются в какой-то мрачной усмешке, однако он ничего не говорит. Что касается меня, то настоящий риск я склонен видеть скорее вне этой операции.

– Конечно, я не гарантирую, что все произойдет завтра же, – замечает голландец. – Надо улучить момент.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Только имейте в виду, я не могу месяцами ждать, пока наступит этот момент.

– Я тоже. Положение, в которое вы меня поставили…

– Вы никогда не были в таком завидном положении: в одном шаге от счастья. Но только осторожнее, не сделайте шаг в обратном направлении. С того момента, как я покину ваше жилище до окончания операции, вы будете находиться под наблюдением.

– Только не пугайте меня, – рычит ван Альтен.

– Вы забыли сказать, как дадите мне знать.

– Точно в пять часов десять минут я позвоню вам по городскому телефону и скажу: «Извините, ошибка».

Впрочем, вы тоже забыли кое-что сделать. Деньги-то при вас?

– Нет, но у меня есть чековая книжка.

– Не желаю иметь дело с чеками. Это значит, я должен оставить в банке свою подпись.

– Какая разница? Если вы получите от меня сумму наличными, вы все равно дадите мне расписку.

– Никаких расписок и никаких чеков! – грубо обрывает меня ван Альтен. – Не собираюсь давать вам в руки документ.

– Но не могу же я тащиться по городу с карманами, которые по швам трещат от банкнотов…

– Раз идете за такой покупкой, не мешает деньги брать с собой.

– Откуда мне было знать, что вы запросите такую сумму? У меня есть двадцать тысяч.

– Давайте их!

Достав из боковых карманов две пачки по десять тысяч, я бросаю их на стол. Ван Альтен подбирает их с напускной небрежностью, но, прежде чем спрятать, ловко и быстро проводит большим пальцем по срезу каждой пачки, чтобы проверить их содержимое. Затем, осененный новой идеей, добавляет:

– А на остальные тридцать давайте чек.

– Не возражаю, – говорю. – Только отодвиньте свой стул, а то вы мне мешаете.

Он понимает, что я хочу сказать, и без слов отодвигается от стола. Переложив пистолет в левую руку, я заполняю чек.

– Предупреждаю, при втором взносе я потребую от вас расписку на всю сумму, – говорю я, подавая ему чек. –

Тогда вам уже нечего будет бояться.

– При условии, что вы отсчитаете мне восемьдесят тысяч наличными.

В финансовых операциях этот человек более упорный, чем Фурман-младший. Вопрос о том, хватит ли у него порядочности, как у того.

– Надеюсь, вы уже не собираетесь выходить сегодня…

– тихо говорю я, пряча пистолет.

– Куда мне, к черту, выходить?

– Дело ваше, но имейте в виду, на улице ужасный дождь. Вам надо беречься от простуды. И вообще в эти дни вы должны следить за своим здоровьем.

С этими словами я киваю ему на прощанье и ухожу.

А на улице в самом деле дождь льет не переставая.

Следующий день примечателен разве только тем, что в течение его не происходит ничего примечательного. И если я ждал, что какой-нибудь бледнолицый субъект в темных очках заглянет ко мне в комнату и, спросив «Как поживаете?», разрядит в меня пистолет, то мне приходится разочароваться. Никто ко мне не заглядывает, даже Райман. И время течет вполне в духе «Зодиака» – в молчаливом труде, в деловой обстановке пропахшей паркетином канцелярии.

Точно в пять, когда электрический звонок в коридоре напоминает нам, что, кроме канцелярской работы, на этом свете есть и другие радости, Эдит отрывает глаза от книги и спрашивает:

– Пошли?

– Ступай, я еще немного посижу, – говорю я в ответ, продолжая изучать бумаги, которыми обложился заблаговременно.

Женщина пожимает плечами: дескать, как хочешь, поправляет прическу, забирает всю свою движимость –

сумку, зонт, плащ – и уходит. То, что я задерживаюсь, несколько удивляет ее, однако она расценивает это как очередное проявление того холодка, который в последние дни неизменно проскальзывает между нами.

Через десять минут я складываю бумаги в ящик стола и жду еще немного, однако никто мне не звонит, чтобы сказать: «Извините, ошибка».

На другой день все повторяется с абсолютной точностью. На третий – тоже. Проходит еще несколько дней.

Эдит уже привыкла уходить домой одна и теперь даже не спрашивает: «Пошли?», а поднимается молча, как только в коридоре прозвенит звонок. Столь же тактична она бывает и в обед, полагая, что я демонстративно ее избегаю. Тем лучше – это освобождает меня от необходимости придумывать лживые объяснения, почему это меня внезапно обуяла страсть к канцелярской работе.

То, что в окружающей меня обстановке не наступило резких перемен, в одинаковой мере и беспокоит меня, и обнадеживает. Возможно, ван Альтен сдержал слово, не выболтал тайну о моем вечернем посещении его «яхты». В

таком случае голландец, вероятно, намерен выждать наиболее подходящий момент. Но очень может быть, что ван

Альтен проговорился. И то обстоятельство, что до сих пор никто не выстрелил мне в живот и не наехал на меня машиной, еще не гарантия моего счастливого будущего. У

Любо, конечно, положение было сложнее, но мне сейчас не легче. Любо убрали быстро, не церемонясь, потому, что попытка «разглядеть» его более детально не удалась, и потому, что им стало совершенно ясно: у него только догадки. Я же вижу все воочию. Больше года работаю в святая святых чужого Центра, и Эвансу надо быть настоящим идиотом, чтобы надеяться, что за это время я ничего не узнал и не сообщил тем, кто меня сюда направил. Следовательно, если мне суждено умереть насильственной смертью, то едва ли это произойдет без предварительных формальностей, способных пролить свет на то, что конкретно я сумел выведать, что и кому успел передать.

А пока у меня такое впечатление, что за мной не следят, и я мог бы оставаться спокоен, не будь это только впечатлением. Существуют формы наблюдения, о которых подчас и не подозреваешь, и люди Эванса прибегают к таким формам именно в тех случаях, когда важно не спугнуть дичь раньше времени. Стены, в которых ты живешь, имеют уши; окна, мимо которых ходишь, имеют глаза, и тот факт, что никто не тащится за тобою следом, еще ни о чем не говорит. И потом, какая, в конце концов, надобность за тобою следить, если заранее известно, когда и как тебя сцапают. Не исключено, что ван Альтен именно потому и не торопится, чтобы дать возможность своим шефам тщательно продумать и подготовить для меня западню.

Не исключено. И даже весьма возможно. Но риск, на который я иду, заранее обдуман со всех сторон и мною, он не отделим от уже принятого решения – нанести удар первым. Это правило – наносить удары первым, когда бой неизбежен, – весьма полезное, я его усвоил еще в пору ранней молодости, вместе с его хорошими и плохими сторонами.

Это случилось вскоре после моего ухода из приюта для подкидышей, где я обучался грамоте, и после моей первой трудовой деятельности в качестве домашней прислуги при одной дамочке, которая, вознаградив меня за мой труд затрещиной, изгнала меня из рая, пропитанного запахом французских духов и женского пота. Был конец лета, и волею случая я оказался на товарной станции, куда по утрам пригоняли десятки вагонов с арбузами. За то, что мы, подростки, в течение долгого дня перебрасывали из рук в руки арбузы, каждому из нас платили по двадцать левов, что было не так уж плохо, если учесть, что в обед нам разрешалось до отказа наедаться арбузами, а после работы мы могли уносить их с собой, столько, сколько хватало рук.

В первый же вечер, когда я с еще одним парнишкой направлялись домой, таща по паре прогретых солнцем арбузов, на площадь вышли из тени подворотни двое парней и лениво двинулись нам навстречу.

– Неплохо заработали? – спросил первый.

– Заработали!.. Спина уже не гнется от натуги, – отвечает мой приятель, явно чтобы умилостивить прощелыг.

– Что ж, так вот и зашибают деньгу… – замечает второй. – И по скольку же вами дали?

Мы молчали, с нарастающей тревогой следя за незнакомцами.

– Так по скольку же вам дали? – повысил голос первый верзила.

– По двадцатке… – ответил мой спутник.

Я не видел смысла вступать в разговор и только оглядывался по сторонам в надежде найти какой-нибудь выход.

Но выхода не было. На площади в эту сумеречную пору было безлюдно, если не считать еще одной группы оболтусов, встречающей на соседнем углу таких же бедолаг, как и мы.

– По двадцатке, говоришь? – воскликнул один из парней. – Стоило ли надрываться из-за такого пустяка! – И

внезапно заревел: – Чего рты разинули? Вытряхивайте карманы, пока ребра целы!