Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 31)

– Я же тебе сказала: это был второй допрос, хотя и в форме дружеской беседы. Начал он с меня, чтобы закончить тобой. Главная тема: наши с тобой отношения.

– Для этих людей нет ничего святого, – тихо говорю я.

– Особенно их интересует момент нашего знакомства.

– Надеюсь, ты не прибегала к своим вариациям?

– Какие вариации? Изложила ему все так, как мы с тобой условились: прочла объявление и явилась. «А почему он остановился именно на вас?» – «Откуда я знаю, – говорю. – Возможно, потому, что остальные были менее привлекательными». Тут он, может быть, впервые внимательно осмотрел мой фасад. «Да, – говорит, – ответ представляется убедительным».

– А дальше?

– И дальше в том же духе. Хотя он раз пять повторил:

«Я не хочу вникать в ваши интимные отношения» и «Надеюсь, я вас не слишком задеваю». Спросил еще, не была ли я с тобой в Индии. В сущности, с этого вопроса он начал.

Я ему ответила, что ты ездил в Индию еще до нашего знакомства, о чем я очень жалею, поскольку мне, дескать, осточертело слушать твои рассказы об этой стране. В самом деле, Морис, ты был в Индии?

– Общение с Уорнером дурно сказывается на тебе, –

замечаю я. – Твоя врожденная мнительность приобретает маниакальные формы.

Официантка приносит кофе. Предлагаю Эдит сигарету, закуриваю сам.

– А как, по-твоему, почему Уорнер устроил допрос во время твоего отсутствия?

– Мой отъезд тут ни при чем. Он просто-напросто полагал, что со мною покончено, и решил присмотреться к тебе.

– Покончено?

– Ну да. У меня такое чувство, что эта поездка была уготована мне только ради проверки. Меня, по-видимому, считали болгарским шпионом или чем-то в этом роде.

Она неожиданно смеется, и смех этот настолько преображает ее лицо – на какое-то время я вижу перед собой просто лицо веселой девушки.

– Ты болгарский шпион?

Женщина снова заливается смехом.

– Не нахожу ничего смешного, – обиженно бормочу я. –

Ты, похоже, считаешь меня круглым идиотом.

– Вовсе нет, – возражает Эдит, сдерживая смех. – Но принять тебя за болгарского шпиона, ха-ха-ха…

Я жду, насупившись, пока пройдет приступ смеха.

– Ну, а как там живут люди? – спрашивает Эдит, успокоившись наконец. – Неужели вправду ужасно?

– Почему ужасно? Разве что свалится кто-нибудь с пятого этажа. Но это и здесь связано с неприятностями.

Поболтав еще немного о том о сем, мы уходим, и как раз вовремя – ненадолго прекращается дождь. Из учтивости провожаю Эдит до самых ее покоев на верхнем этаже и, тоже из учтивости, захожу к ней. Обои, мебель, ковер в спальне бледно-зеленых тонов, и эти нежные тона в сочетании с интерьером террасы, с ее декоративными кустарниками и цветами придают обстановке какую-то особую свежесть; кажется, что я попал в сад, и мне трудно удержаться от соблазна посидеть здесь хотя бы немного.

Эдит подходит к проигрывателю, ставит пластинку, и комнату наполняют раздирающие звуки. У этой женщины необъяснимая страсть к джазу, но не простому и приятному, а к «серьезному джазу», как она его называет. Если судить по ее любимым шедеврам, главная и единственная цель «серьезного джаза» состоит в том, чтобы показать, что вполне приличный мотив без особых усилий можно превратить в чудовищную какофонию.

– Ты не хочешь отдохнуть? – деликатно замечает Эдит, чувствуя, что пластинка меня не прогонит.

– О, всему свое время, – легкомысленно отвечаю я, вытягиваясь в кресле цвета резеды.

– Тогда разреши мне пойти искупаться.

– Чувствуй себя как дома.

Пока я рассеянно слушаю вой саксофона и плеск воды за стенкой, в моем воображении смутно вырисовываются не только упругие водяные струи, но и подставляемые под них тело, а глаза мои тем временем шарят по комнате.

Неожиданно мое внимание привлекает блестящий предмет, выглядывающий из-под брошенных на угол столика иллюстрированных журналов. Это всего лишь безобидный бинокль. Однако бинокль обычно ассоциируется с наблюдением.

Проклиная человеческий порок, именуемый любопытством, я нехотя поднимаюсь и беру бинокль. Он невелик, отделан перламутром – словом, из тех биноклей, которые женщины таскают с собой по театрам. Выхожу на террасу.

Вдали, точно напротив, между острыми крышами соседних домов виден фасад «Зодиака». Миниатюрное перламутровое орудие, к моему удивлению, оказывается настолько мощным, что я со всей отчетливостью вижу окна председательского кабинета.

На террасу выглядывает Эдит, порозовевшая и свежая, в снежно-белом купальном халате.

– Приятно, правда? Среди всех этих цветов…

– И с твоими глупостями… Зачем тебе понадобилась эта штука?

Женщина бросает взгляд на бинокль, и лицо ее обретает таинственное выражение. Она делает жест – молчи, дескать, – и говорит небрежным тоном:

– Театральный, конечно. Я купила его в магазине случайных вещей. Ты ведь знаешь, я близорука, а так как мне предстояло пойти в театр…

Ясно, к этому надо будет вернуться. Но не сидеть же нам сейчас сложа руки. Я подхожу к женщине и обнимаю ее за плечи, прикрытые мягкой тканью халата.

– Дорогая Эдит, ты совсем как Венера, выходящая из воды…

– Не говори глупостей…

– …Хронос и Венера, – продолжаю я. – Бог Времени и богиня Любви…

– Хронос не бог, а титан. Плаваешь ты, как я вижу, в мифологии.

Последние слова едва ли доходят до моего сознания, так как лицо женщины почти касается моего и не позволяет мне сосредоточиться. Эдит не противится, но ее поведение не выражает ничего другого, кроме терпеливой безучастности. Такого рода моменты в наших отношениях не больше чем игра, притом не такая уж интересная для партнеров. А ведь игры тем и отличаются, что все в них кажется настоящим, а на деле одна только видимость.

Несколькими днями позже мне звонит Уорнер и спрашивает, не мог бы я зайти к нему. Что делать, как не зайти, хотя Уорнера я уже стал видеть во сне.

Человек в сером костюме и с серым лицом встречает меня со своей холодной вежливостью, предлагает сесть и подносит сигареты. В последнем сказывается особая благосклонность, потому, что сам Уорнер не курит.

– В тот день, когда вы рассказывали мне о своей поездке, вы умолчали кое о чем, – говорит Уорнер после того, как я закуриваю.

– Если я и умолчал о чем, то лишь потому, что об этом вам должен был рассказать другой.

– Другой рассказал, – кивает библейский человек. – Но вы об этом умолчали. Вы мне не доверяете, Роллан?

– Почему же? Разве я не позволил вам выудить из моей биографии все до последней мелочи…

– Да, но это же я выудил, а не вы мне доверили.

– Знаете, доверять в нашем деле и в наше время…

– И все же, – прерывает меня Уорнер, – Райману-то вы доверили.

– Стоит ли об этом говорить? Оказал человеку большую услугу. Услугу, которая мне ровным счетом ничего не стоила.

Человек за столом окидывает меня испытующим взглядом.

– Полагаю, вы имеете представление о характере этой услуги?

– Естественно. В сущности, Райман мне сказал, что потом все объяснит, но так ничего не объяснил, да и я не расспрашивал его. Извините, но для меня это всего-навсего эпизод, который больше касается Раймана, чем меня.

– Этот эпизод в одинаковой мере касается вас обоих.

Райман поступил неправильно. Вы – тоже.

Я пожимаю плечами – пусть, мол, будет так – и разглядываю свою сигарету.

– У нашей фирмы широкие торговые связи со странами

Востока, и мы желаем, чтоб самоуправство того или иного нашего представителя фирмы ставило нас под удар. Райман действовал на свой страх и риск и, вероятно, ради собственной выгоды, а вы ему помогали, хотя разрешения на это никто вам не давал.

– Надо было меня предупредить, что я могу делать и чего – не могу.