Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 27)

– Надеюсь, стриптиз вас не шокирует, – говорит Райман после второй бутылки шампанского, заметив, что Эдит отвернулась от зрелища.

– Нет, но вызывает чувство досады.

– И

неудивительно, – соглашается конопатый. –

Стриптиз имел бы смысл только в том случае, если бы перед вами раскрывалось нечто такое, что увидеть не так-то легко. А телеса этих вот дам…

– Не настолько они плохи, – снисходительно замечаю я.

– Особенно для тех, кто не отличается вкусом, –

вставляет Эдит, все еще не забывшая, как я перед нею провинился.

– Если это намек, то я не нахожу, что он слишком уместный, – добродушно похохатывает Райман. – После того как наш друг выбрал себе такую секретаршу…

– Не надо столько комплиментов. Меня шампанское достаточно пьянит.

– Комплиментов? Да вы не знаете себе цены. Как тебе удалось напасть на такой бриллиант, Морис?

– О, бриллиант! К чему громкие слова, – спешу я возразить. – Во всяком случае, она страшно привязана ко мне.

Эдит бросает на меня убийственный взгляд, но я делаю вид, что поглощен спектаклем, в процедуре раздевания намечаются некоторые отклонения.

– Вы недооцениваете себя, и он тоже недооценивает вас, – говорит Райман заплетающимся языком. – Мне бы следовало вызвать у тебя ревность, дорогой Морис. К сожалению, я по своим калибрам не гожусь для этого.

– Вам его не запугать. Он ведь уже сказал, что не сомневается в моей верности, – отвечает Эдит вместо меня.

Характер беседы почти не меняется и в двух других заведениях, куда приводит нас Райман, чтобы показать нам нечто менее вульгарное. Зрелища и тут сводятся к раздеваниям, индивидуальным или коллективным, и если между этими и предыдущими в самом деле есть какой-то нюанс, то я лично уловить его не в состоянии.

Шеф рекламного отдела героически поддерживает разговор, не считаясь с тем, что теперь составление слов и фраз дается ему нелегко. Он обращается то ко мне, то к

Эдит, но чаще к ней. Секретарша держится хорошо, в душе я ее одобряю – без рисовки, без излишнего кокетства, ее прямота подчас граничит с грубостью, и это создает впечатление искренности.

Мы расстаемся с Райманом поздно ночью у входа в отель. Я провожаю Эдит и, ощутив внезапную слабость, вытягиваюсь на ее постели.

– Твой стриптиз милее всякого другого! – негромко говорю я, наблюдая за тем, как моя секретарша меняет свой вечерний туалет на ночной.

– На большее ты не рассчитывай, – бросает она. – Я

извелась сегодня в ожидании.

– Да, но зато обрела друга. Дружба – нечто священное, дорогая Эдит. Особенно в условиях холодильной камеры.

Женщина не возражает. Это дает мне смелость встать и попытаться улучшить наши несколько омрачившиеся отношения. Эдит не особенно противится моим братским объятьям. Это и хорошо и плохо, потому что всякий раз в момент близости я не испытываю чувства обладания ею –

она коварно ускользает.

Случайная попойка не всегда служит увертюрой к такому священному союзу, как дружба. Нередко бывает так, что тот, кого вы в порыве задушевных чувств хлопали по плечу, встретившись с вами на другой день, ограничится холодным «привет». Поэтому я вижу приятную неожиданность в том, что два дня спустя Конрад Райман заходит ко мне в кабинет, отпускает комплимент Эдит, по-свойски жмет мне руку и сообщает, что нашел для нас квартиру.

– Мне только что звонили… я сам ее не видел, но меня уверяют, что квартира чудесная. Если желаете, под вечер наведаемся туда вместе.

– С удовольствием, – отвечаю я, – но при одном условии: в этот раз вы будете нашим гостем.

Райман, разумеется, заявляет, что это вовсе не обязательно, что это мы должны пользоваться правом гостей и прочее в этом роде, но в конце концов соглашается, и мы договариваемся о встрече.

– Ты с ума сошел, – говорит мне Эдит, когда мы идем обедать. – Этот твой приятель – артист, притом второразрядный. Он подослан следить за тобой, и его чудесная квартира наверняка полна микрофонов.

– Очень может быть… – соглашаюсь я. – Но какое это имеет значение? Где бы и как бы мы ни сняли квартиру, все равно из предосторожности надо вести себя так, как будто они есть. А отказаться от хорошей квартиры, не имея никакой, – вот это действительно может вызвать подозрение.

Квартира и в самом деле чудесная, если не думать о возможных микрофонах. Это почти отдельный дом – довольно высокий, изящный, эдакий сказочный домик – из красного кирпича, окна и двери белые, а главное, всего в двух кварталах от «Зодиака», у самого мостика, перекинутого через канал с зелеными спящими водами. Нижний этаж занимает пожилая хозяйка – рантье доброго старого времени. Второй этаж состоит из спальни, холла, кухни и ванной, а самый верхний – из спальни, ванной и утопающей в цветах террасы. Много света, пастельные обои хорошо сочетаются с мебелью, тоже спокойных тонов. Помещения изолированы, если не считать общей лестницы, так что секретарша не станет надоедать своему шефу – и наоборот. Только спьяну можно отказаться от подобной квартиры, а я не могу постоянно выступать в роли пьяного.

– Ну, как вам нравится? – спрашивает Райман с ноткой торжества в голосе.

– Чудесно! – отвечает Эдит. – Впрочем, решать не мне.

– Чудесно! – подтверждаю я. – Дорогой Конрад, ты оказал нам неоценимую услугу.

– О, эта услуга мне ровно ничего не стоит, – отвечает конопатый скромно-торжественным тоном.

Затем мы отправляемся в ресторан, чтобы отпраздновать эту удачу.

Наша дружба с Райманом незаметно становится чем-то обыденным. Она сводится к тому, что перед обедом мы вместе выпиваем по чашечке кофе на углу, там же встречаемся после обеда. Но и это не так мало, если ты живешь в большом городе, заселенном сплошь незнакомыми людьми. Райман – человек в общем-то тихий и серьезный, склонный скорее отвечать на вопросы, чем задавать их. И

все-таки это единственный человек в «Зодиаке», кому я рискнул бы подкинуть кое-какой вопрос. Конрад Райман –

это то имя, которое мне удалось вырвать из уст Моранди.

Единственное звено, связующее Моранди с разведкой.

С тех пор как мы приехали в Амстердам, прошел целый месяц. Проверки и допросы остались позади, неудобства незнакомого города – тоже. Потянулись будни – раскрыв зонты, мы двигаемся вдоль каналов, ходим на работу, выезжаем за город, у нас есть свой дом, свои кафе и предостаточно времени для скуки.

Голландия – страна богатая. Особенно влагой. Тут все брызжет влагой – небо, и тучные луга, и густая зелень деревьев, и бесчисленные каналы, и озера, и камышовые заросли, и мокрый ветер, и подлый дождь, который то притворяется, что не идет, то вдруг польет как из ведра. Если бы здешние люди стали бегать от дождя, им бы пришлось бегать всю свою жизнь. Но они тут спокойные, не имеют обыкновения расстраиваться по мелочам. На тротуаре под дождем играют дети, у парадных под дождем сплетничают женщины, о чем-то спорят и весело смеются под дождем молодые люди, не говоря уже о влюбленных, которые и здесь, как на всем белом свете, целуются на улице независимо от погоды.

Влага и свинцовое небо делают все унылым и серым.

Может быть, именно поэтому голландцы питают страсть ко всему пестрому, яркому, сверкающему, будь то клумбы, горшки с цветами, начищенные до блеска латунные предметы, голубой дельфтский фарфор, красочные уличные шарманки, трубы духового оркестра, картины или витражи. Может быть, именно поэтому фасады домов облицованы красным и желтым кирпичом, а все деревянные части выкрашены в белый цвет; может быть, поэтому всюду ослепительно блестит бронза, а фарфоровые трубки стариков украшены веселыми цветными рисунками и даже шарообразный голландский сыр всегда ярко-красный, как помидор.

А вообще, если у кого есть время заняться географией, Голландия – это очень приятная страна с тихими благоустроенными селениями и дремлющими водами, по которым плывут белые перистые облака и белые утки, обаятельно старомодная страна, где не перевелись велосипеды, а люди сравнительно редко страдают от этого бича современности

– психических расстройств.

Со стороны может показаться, что, став чиновником

«Зодиака», я приблизился к разгадке туманной истории. Я

теперь лично знаком и часто соприкасаюсь по службе с большинством здешнего начальства. А такой человек, как

Райман, мало сказать, знаком мне – мы с ним на дружеской ноге. И все-таки реальная польза от этого пока что равна нулю. Не могу же я, сидя за столом кафе напротив конопатого, с теплой улыбкой спросить у него, к примеру:

– Дорогой Конрад, а что ты скажешь насчет разведки?

Как тут у вас поставлено дело?

Мне порой чудится, будто я стою перед герметически закрытым стальным сейфом, на котором значится: «Зодиак». Я абсолютно уверен, что в сейфе хранятся прелюбопытные вещи, однако я не то чтобы открыть его – прикоснуться к нему не могу, если не хочу разбудить сразу все бесчисленные звонки и поднять тревогу. Остается сидеть и ждать. Сидеть и ждать неизвестно чего, и неизвестно, до каких пор.

Пребывающие в тихой спячке каналы начинает покрывать сухая листва. По утрам становится все прохладнее, улицы заволакивает прозрачно-белый туман. Внезапные проливные дожди сменяются более устойчивым, моросящим; он идет еле заметно, зато по целым дням. Словом, наступает золотой сентябрь.

Как-то среди дня меня вызывают к исполину с трудной фамилией. Столик в углу загроможден пустыми бутылками