Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 26)

Райман снова смотрит на меня поверх очков, желая прочесть на моем лице выражение протеста или разочарования. Но поскольку ничего подобного прочесть ему не удается, он продолжает:

– Быть может, моя прямота покажется вам грубостью.

Однако прямота – это мой стиль, и, хотя она доставляет мне массу неприятностей, я не собираюсь с нею расставаться.

Вообще мне представляется гораздо воспитаннее говорить правду в глаза, нежели беззастенчиво лгать собеседнику только ради того, чтобы создать о себе впечатление как о воспитанном человеке.

– Совершенно верно, – киваю в третий раз, потому что взгляд конопатого в третий раз перепрыгивает через золотую оправу очков. – Тем более что я вообще не вижу причин уклоняться от прямого разговора, поскольку вопрос этот не затрагивает ни моего кармана, ни вашего.

– Вот именно. Главный порок вашего проекта состоит в несколько устаревшей концепции рекламы. В наши дни дело идет к тому, дорогой господин Роллан, что рекламу скоро уничтожит реклама. Чтобы вобрать все поступающие объявления, газеты начали выходить на восьми, на шестнадцати, а потом и на тридцати двух страницах. Однако на прочтение газеты в тридцать две страницы люди тратят столько же времени, сколько тратили, когда газета выходила на восьми страницах. По мере увеличения количества полос возрастает объем непрочитанного материала. Поэтому перед вашими глазами все чаще мелькают страницы, на которых красуется одна-единственная фраза, набранная крупным шрифтом: «ОПТИМА – прогресс столетия», или что-нибудь в этом роде. Такова ныне ситуация.

И согласитесь, при подобной ситуации ваши длинные рассуждения о преимуществах изделий фирмы «Хронос», несмотря на железную аргументацию, останутся набором ничего не значащих слов.

– Но позвольте! Если реклама не читается, то лишь потому, что уже заведомо имеет вид рекламы. А моя информация может быть воспринята как сообщение о технической новинке.

– Ни одна редакция не согласится помещать это как некое сообщение. Подобная информация всегда носит обозначение «реклама».

– В таком случае можно подумать над тем, как синтезировать все самое существенное в четырех-пяти фразах, –

уступаю я.

– В одной фразе! – поправляет меня Райман.

– Но, простите, одной фразой ничего не скажешь. Ваши рекламы, состоящие из одной фразы, – пустые слова.

«Чтобы не испытывать разочарований, возьмите ТРИ-

УМФ» или «О МИНЕРВЕ говорить нечего, она сама о себе говорит!» Эти перлы до такой степени бессодержательны, что, если бы не рисунок, никто бы даже не догадался, о чем идет речь – о холодильнике или одеколоне.

Мой монолог Райман слушает с легкой усмешкой. Потом замечает:

– Мне очень приятно, что вы познакомились с нашей скромной рекламной продукцией, хотя оценка ваша не в меру строга. Как вы могли понять, в нашем разговоре сталкиваются два враждующих взгляда на рекламу, таких же старых, как сама реклама. Не взять ли нам еще по коньяку?

Я машинально киваю, удивленный тем, что незаметно для себя стал представителем нового идейного направления в области рекламы. Официант с почти религиозным послушанием принимает заказ Раймана и через минуту приносит рюмочки коньяку, такие миниатюрные, что, по-моему, из-за этих двух капель не стоило огород городить. Мое пренебрежение к подобной утонченности настолько очевидно, что мой собеседник говорит с улыбкой официанту:

– Чудесно… Не могли бы вы подать нам бутылку?

Новое пожелание официант принимает с таким энтузиазмом, словно он только того и ждал, хотя зал заметно опустел. После того как на столе червонным золотом засверкала откупоренная бутылка «Энси», а на месте наперстков появились более приличные рюмки, Райман возвращается к теме нашего разговора.

– Содержательная реклама, которую вы отстаиваете, все еще имеет много сторонников, однако это не мешает ей оставаться устаревшей. Ныне никто не читает рекламу ради того, чтоб узнать о преимуществах тех или иных товаров.

Почему? Потому что каждому известно, реклама только тем и занимается, что подчеркивает эти преимущества, воображаемые или преувеличенные, следовательно, никто в них не верит. И напротив: одна-единственная фраза, если она эффектна, производит впечатление. И запоминается…

Разговор продолжается, и я по мере сил поддерживаю его уже как признанный представитель одной из враждующих школ. Тема, по существу, исчерпана, коньяк на исходе, но тут Райман дает новый толчок нашей беседе, заявляя доверительно:

– Главное не в том, дорогой мой Роллан, какой вид рекламы избрать. А в том, что изделия вашего «Хроноса», по крайней мере сейчас, вообще не следует рекламировать!

– Ваш эпилог, дорогой маэстро, меня прямо-таки удивляет, – отмечаю я, изображая легкое опьянение.

– И все же то, что я говорю, чистейшая правда! –

твердит Райман, заметно возбужденный коньяком. – Рекламная тактика, дорогой друг, неотделима от коммерческой стратегии. А правильная стратегия, если хотите знать, исключает в данный момент всякий пропагандистский шум вокруг ваших «хроносов».

Он тянется к бутылке, желая дать мне запить горькую пилюлю, но в бутылке остались лишь капельки, не заслуживающие внимания.

– Что вы скажете, если мы переменим обстановку? –

предлагает конопатый. – Тут уже становится слишком однообразно.

– Вы меня искушаете… хотя, признаться, у меня есть маленькое обязательство…

– Наверно, перед женщиной?

– Обещал секретарше сходить с ней в кино… Она, понимаете, еще как-то не прижилась в этом городе…

– Кино?.. Презираю заведения, где ничего не подают…

– Подают фильмы.

– А, фильмы! Я сам их произвожу и знаю, какова им цена. Давайте-ка возьмем вашу секретаршу и поищем заведение повеселей. Так и обещание сдержите, и беседу сможем продолжить.

– Отличная идея, – соглашаюсь я. – Только при условии, что по дороге вы мне объясните вашу концепцию рекламной стратегии.

Райман оплачивает счет, прибавляя к сумме чаевые, от которых раболепная физиономия официанта до ушей расплывается в сияющей улыбке. Мы выходим на улицу и поворачиваем к центру, но дождь усилился и, поскольку при подобной погоде серьезный разговор невозможен, мы вынуждены нырнуть в ближайшее кафе и вернуться к французскому коньяку.

– Ваши конкуренты – крупные и солидные предприятия, – разъясняет мне Райман после того, как нам подают по двойной порции солнечного напитка. – Они, конечно, в состоянии стереть в порошок «Хронос», что с удовольствием сделали бы и с вами. Но не делают этого. И потому у вас нет основания попусту их дразнить. Главное, они свыклись с мыслью, что «Хронос» существует и – пока они хотят этого – будет существовать, и особого значения этому факту уже не придают, так как на него никто не обращает внимания.

– А куда девать продукцию? И на кой черт сейчас расширять предприятие?

– Рынок, дорогой мой, найдется для любого товара.

Важно знать, где рынок выгодней. И направлять товар именно туда, а не в другое место. Ну и уметь его подать.

Конопатый несколько побледнел от выпитого, хотя заметить это не так просто при его естественной бледности, и голос его стал чуть громче. Мысли же моего собеседника текут вполне логично, как, впрочем, и мои, но я больше не вижу смысла выражать их вслух.

– Ваш товар, хотя он и не пользуется популярностью, добротный и недорогой. Следовательно, мы будем размещать его там, где интересуются не столько маркой, сколько качеством. Прежде всего в странах по ту сторону «железного занавеса».

Вопрос достаточно серьезный, и, чтобы его обстоятельно проанализировать, приходится заказать еще коньяку. Уходя, мы уже называем друг друга по имени, и ноги у нас слегка пружинят.

Эдит встречает нас без особой радости, а на меня бросает такой взгляд, что другой на моем месте с более чувствительными нервами так бы и рухнул на пол. Я действительно обещал секретарше прогуляться с нею после обеда, а «после обеда», как ни растяжимо это понятие во времени, давно прошло, в окнах уже горит свет.

Эдит, проявив такт, какого я в ней и не подозревал, старается не портить нам настроение своими капризами и быстро включается в общую атмосферу предпраздничного веселья. Ей не неприятны изысканно-банальные комплименты Раймана, зато она слегка озадачена тем обстоятельством, что конопатый запросто называет меня Морис.

– И вы до сих пор не нашли себе хорошую квартиру? –

удивляется Райман, небрежно осматривая гостиничную обстановку, кстати сказать вполне современную и уютную.

– Чтобы найти хорошую квартиру, нужно иметь хорошие знакомства, – замечает Эдит, поправляя прическу перед зеркалом.

– Но ведь «Зодиак» – неисчерпаемый кладезь хороших знакомств! – восклицает Райман с подчеркнутым радушием.

– Неужели? – выражает сомнение секретарша. – А у меня создалось впечатление, что «Зодиак» – холодильная камера, да еще похолодней других.

– Холодильная камера? Ха-ха, неплохо сказано. Хотя это не отвечает истине. Во всяком случае, исключения есть.

– Да, – вставляю я. – Есть исключения. Конрад к холодильной камере не имеет никакого отношения.

– Верно! Никакого отношения, – подтверждает Райман. – И я это докажу. Что касается квартиры, можете рассчитывать на меня.

Эдит уже собралась, в сущности, она собралась уже несколько часов назад, так что мы без лишних проволочек уходим на поиски ночных развлечений. Развлечения начинаются с ресторана, где каждое блюдо и каждая новая бутылка вина подаются на стол после долгих и углубленных дискуссий между метрдотелем и Райманом. Затем конопатый предлагает новую программу «Евы», и мы перебираемся в «Еву» как раз в тот момент, когда полуголая мулатка посредством сложного ритуального танца, в котором участвуют главным образом руки и тазовая часть, сбрасывает с себя остатки одежды. Прочие номера отличаются от этого только сменой исполнительниц.