Богдан Сушинский – Ветер богов (страница 28)

Они уселись за столик, открыли бутылку корсиканского вина и, опустошив по бокалу, глубокодумно умолкли, будто рассчитывали, что разговор начнется сам собой, навеянный атмосферой этого укромного уголка. Однако молчание угрожающе затягивалось и становилось неприличным. В то же время «злой отчим Лондона»[25] по-прежнему делал вид, будто они собрались здесь вовсе не по его настоянию.

– Мне показалось, господин фон Браун, что у вас новости из Берлина, – наконец не удержался Скорцени.

– Мы можем говорить откровенно?

– Совершенно, – повертел между пальцами ножку своего розоватого бокала Скорцени.

– Помня, что обращаюсь к начальнику одного из отделов Главного управления имперской безопасности…

– Такое не забывается, – все еще предавался своему иронично-легкомысленному настроению Скорцени. Однако фон Браун охладил его студеной грустью голубоватых близоруких глаз. Еще более бесстрастных, чем стекла старомодных очков в замусоленной металлической оправе.

– С вашего позволения, я хотел бы задать убедительно простой и прямой, как ствол полевого орудия, вопрос: что дальше?

Скорцени и Боргезе молча переглянулись.

Не найдя ответа, вновь глубокомысленно обратились к содержимому своих бокалов.

– Корсиканское вино наполняет нас духом Бонапарта, – объяснил этот порыв Скорцени.

– Я следил за тем, как оно наполняет вас духом Бонапарта, пока вы находились на Корсике, охотясь за Муссолини, – заверил его Боргезе, демонстративно теряя интерес к банальному вопросу фон Брауна. – Мне очень хотелось, чтобы эта ваша операция на Санта-Маддалене удалась. Хотя, не скрою, завидовал вам. Спасителем дуче вполне мог бы выступить и мятежный князь Боргезе.

– Я отдавал себе отчет в этом. Кстати, кто там сейчас на Корсике? Уже американцы, англичане?

– Слава Богу, их не слышно еще и на Сардинии. Не терпится навестить Бонифачо с его «Солнечной Корсикой»?

– Союзники в Италии явно не спешат, – вклинился в их разговор «страшилище Лондона». – Демонстративно, я бы сказал, не спешат. Словно наблюдают за тем, как поведут себя германцы, предвидя свой крах.

– Если вы побаиваетесь, что я обвиню вас в пораженческих настроениях, господин конструктор «Фау», – заметил Скорцени, – то можете быть спокойны. В стенах Главного управления безопасности мы слышали и нечто похлеще.

– Я всего лишь хочу вернуть вас к тому вопросу, ради которого собрались здесь, дабы вы не увлекались корсиканками.

– Это вопрос философский. С ним нужно было бы обратиться к доктору Кальтенбруннеру.

– Я желал бы, чтобы наша беседа происходила в иной тональности, господин штурмбаннфюрер, – сверкнул острым взглядом своих глаз фон Браун. – Если уж мы решили посвятить несколько минут этой проблеме. Кстати, я приехал сюда не столько для того, чтобы выяснить, будут ли «Фау» переделываться под пилотируемые ракеты или же останутся непилотируемыми. Это я мог выяснить с помощью любого из направленных сюда служащих. Сейчас меня интересует более глобальная проблема: как, собственно, вы видите свое будущее? Вы, Скорцени, и вы, князь Боргезе.

– Я не знал, что вопрос ставится настолько глобально, – в слишком сдержанной форме извинился перед ученым Скорцени. – Но почему вы избрали для своих философских опытов именно нас?

– Потому что вы – немногие из решительных людей, которые способны физически и духовно пережить Третий рейх и, как мне кажется, уже сейчас задумываетесь над сущностью Четвертого рейха. Кроме того, мне хорошо известно, что фюрер лично беседовал с вами, господин Скорцени, по поводу создания страны Франконии. Кое-кто из наших политиков даже склонен видеть в вас будущего главу этого государства.

«Вот оно в чем дело! – понял Скорцени. – Он приехал сюда по совету Розенберга, с которым давно приятельствует. По совету или же под его влиянием, что не имеет принципиального значения. Но совершенно очевидно, что только Розенберг пока что умудряется видеть во мне будущего императора СС-Франконии».

– Надеюсь, я не раскрыл перед нашим иностранцем, – улыбнулся он князю Боргезе, – слишком большую государственную тайну? – несколько встревоженно поинтересовался фон Браун, чувствуя, что что-то заставило Скорцени напрячь мозги.

– На вилле возникают такие тайны будущего, что никакие секреты обреченного Третьего рейха смущать вас уже не должны, – успокоил его Скорцени. – Вы совершенно правы: судьба гитлеровской Германии предрешена.

«„Гитлеровской Германии“, – резануло слух Брауна непривычное для германского уха словосочетание. – Так Третий рейх именуется лишь в официальных материалах англичан. Да, очевидно, и красных. Иное дело, что точно так же его наверняка станут именовать во всех послевоенных газетах мира».

– Какие формы, какие географические и политические очертания приобретает ее крах – этого, очевидно, не сможет предсказать ни один ясновидец. Но, признаюсь, господин Браун, на виллу синьора Боргезе меня тоже привела не столько судьба управляемых ракет и «человеко-торпед», сколько желание поближе познакомиться с человеком, способным определять будущее Италии. Мы, трое сидящих здесь, – это уже мощный потенциал, весьма важный для основания новой Европы, новой волны национал-социалистического, арийского движения; иного политического подхода к созданию «Общества избранных», которое должно состоять не только из арийцев, как это считают фюрер и Гиммлер. А возможно, вообще не стоит обусловливать отбор интеллектуалов и приверженцев нового миропорядка принадлежностью к арийской расе.

– Тем более, что определить точные критерии принадлежности к ней крайне сложно, – нарушил стойкое молчание князь Боргезе. – Каждый раз, когда я пытаюсь делать это, прихожу к ужасающей меня мысли: что настоящими арийцами в Европе могут считать себя, увы, лишь цыгане. Ибо их приход в Европу из предгорий Тибета и Гималаев не вызывает никакого сомнения.

Вернер фон Браун недовольно поморщился. Однако не совсем ясно было, что именно вызывает у него такую реакцию: расистские выводы полковника Боргезе или же невольное отклонение от предложенной темы.

Скорцени громко, бестактно рассмеялся. Он вдруг вспомнил о радетеле чистоты арийской крови Розенберге. Интересно, знает ли он о выводах ученых и симпатиях князя Боргезе? Будь Розенберг в эти минуты здесь, он наверняка записался бы в камикадзе из чувства тоски по непогрешимости своей теории. Поскольку не в состоянии был бы пережить крушение своих идеалов.

– Вы не можете не согласиться, что ракеты, которые конструирует мое бюро, определяют будущее развитие цивилизации, – еще жестче заговорил Браун, раздраженный явным легкомыслием собеседников. – Я имею в виду не только военный потенциал, но и исследование межзвездного пространства. Полеты астронавтов к Луне, Марсу, Венере. Поэтому не вижу ничего предосудительного в том, что желаю знать, на кого мне следует рассчитывать в будущем, каким идеалам служить и какими политическими и нравственными критериями руководствоваться.

Скорцени и Боргезе еще раз обратились за советом к вину. Но в этот раз оно оказалось плохим советчиком. Впрочем, оба прекрасно понимали, что фон Браун прав. Они-то, рыцари сатаны, создавать не создают, а только разрушают. Поэтому им легче смириться с тем, что, если так пойдет и дальше, возможно, через год от Европы останутся лишь огромные руины. Континент руин. А Браун и его люди создают. Им с такой перспективой сжиться труднее.

– Господин фон Браун, – воспользовался Скорцени сухим официальным языком, – как один из руководителей службы безопасности, могу заверить, что лично я и мои люди позаботимся о том, чтобы и после войны вы смогли спокойно разрабатывать свои технические идеи. И для нас, при всем нашем патриотизме, не столь важно, где именно это будет происходить: в Берлине, Риме, Лондоне… Куда важнее, чтобы ваши разработки не достались коммунистам.

– Вот-вот, – оживился фон Браун. – Это было бы непростительной оплошностью всего западного мира, если бы наши конструкторы и их разработки оказались во власти НКВД и стали служить коммунистической экспансии.

– И все же какую страну вы считаете предпочтительнее других? – поинтересовался Боргезе.

– Увы, не Италию.

– Мои патриотические чувства это не задевает. Вечному Риму трудно претендовать на роль технического Вавилона.

– Соперничая при этом со Штатами, – добавил Скорцени.

– Вот вам ответ, – оживленно поддержал его конструктор. – Только американцы способны реализовать замыслы, которые могут быть развиты на основании наших разработок. Что касается Германии, то боюсь, что после капитуляции она в состоянии будет технически переварить хотя бы часть наших проектов не раньше, чем лет через десять. А это, увы, – потерянное время.

Скорцени и Боргезе помолчали. Они понимали, что для подобных заявлений фон Брауну понадобилось определенное мужество. Конструктор прекрасно знал, сколько идей погибло в гестаповских концлагерях. Вместе с их носителями.

– Мы не можем пока что давать вам какие-то определенные гарантии, господин Штрайдер, – вспомнил вдруг о псевдониме конструктора Скорцени. – Кроме одной: будем помнить о ваших научных поисках как о достойном будущем Германии.

– Хотелось бы надеяться, что вы не забудете обо мне и после войны, – чуть ли не заискивающе молвил известный ученый.