Богдан Сушинский – Черный легион (страница 28)

– Вопросами, меню, подносами – не отвлекать, – хрипло наставлял его обергруппенфюрер. Массивный, похожий на приклад старого австрийского ружья, квадратный подбородок шефа СД двигался при этом, словно камень в жерновах – тяжело и неуклюже.

– Пиво и все, что полагается к нему, будет подано сейчас же.

– На столе должны быть шнапс, вино. Словом, выбор.

Он грузно уселся во главе стола у небольшого декоративного камина и уставился на дверь.

«Первым появится Канарис, – загадал он, будто на судьбу. – Иначе… черт бы его побрал… Пусть этот адмиралишко не думает, что…»

Мысли Кальтенбруннера ворочались так же тяжело и неуклюже, как и его воинственно-волевой подбородок.

Однако первым прибыл генерал Хансен. Возможно, это явление начальника отдела внешней разведки («Отдела 1») абвера Кальтенбруннер воспринял бы с совершеннейшим безразличием: мало ли кто может ассистировать здесь шефу армейской разведки, если бы буквально через две-три минуты не нагрянули адмирал Канарис и его, Кальтенбруннера, подчиненный – бригадефюрер Вальтер Шелленберг.

Начальник разведывательной службы верховного командования и начальник отдела внешней разведки Главного управления имперской безопасности спускались по ступенькам, ведущим в зал, с сияющими улыбками, словно по трапу самолета, у которого их ждал почетный караул. При этом на лицах их вырисовывался такой непринужденно-дипломатический восторг, будто они уже обо всем договорились и человечество может спать спокойно. Что же касается его, Кальтенбруннера, то он здесь такой же статист, как и генерал Хансен.

– Не ревнуйте, обергруппенфюрер, – благодушно успокоил его Канарис. – Моя пятая попытка переманить к себе генерала Шелленберга закончилась такой же неудачей, как и четыре предыдущих.

– Тем хуже для Шелленберга, – с казарменной простотой отшутился Кальтенбруннер, изображая некое подобие дружеской улыбки.

Ему понятен был подтекст запущенного адмиралом успокоительного шара: для Канариса не было секретом, что венец из PCXА[22] давно готов избавиться от красавчика Шелленберга. Причем куда более радикальным способом, чем перепродажей его в любую разведку мира.

Теперь все в сборе. Предмет разговора заранее известен. Поэтому вопрос о Шелленберге временно отпал. Для Кальтенбруннера, во всяком случае.

– Итак, оба наши ведомства стоят перед очевидным фактом: в ближайшие месяцы в Тегеране состоится встреча Рузвельта, Черчилля и Сталина, – взял инициативу в свои руки Канарис. – Совершенно понятно, что фюрер не может допустить, чтобы события развивались по той схеме, которая угодна большой тройке наших врагов.

Чуть выше среднего роста, худощавый, с довольно интеллигентным аристократическим лицом, Канарис не производил того впечатления, которое обычно рождается у сухопутных людей, когда среди них оказывается «морской волк». И еще Кальтенбруннер заметил, что, выкладывая свои мысли, Канарис вскидывает подбородок и совершенно не замечает собеседников.

При первых встречах с адмиралом, во время совещаний в рейхсканцелярии, обергруппенфюрер воспринимал это как проявление аристократического снобизма, что у германских военных встречалось довольно часто и «пережевывалось» им, австрийцем, столь же скептически, сколь и болезненно. Но лишь сейчас он вдруг понял: это привычка капитана корабля. И голос его – негромкий, но властный голос капитана судна, привыкшего общаться через мощный рупор или переговорное устройство, обращаясь сразу ко всему экипажу, а значит, ни к кому конкретно. И привычка, и голос достались Канарису еще с тех пор, когда он командовал крейсером «Берлин».

«Точно таким же, «морским», воспринял бы своего бывшего командира и мой предшественник Гейдрих[23], будь он жив – да не оскудеют для него щедрые столы Вальгаллы», – мрачно цедил свои ленивые мысли Кальтенбруннер, довольно умело управляясь с бутылкой красного итальянского вина.

Разливая, он никогда не интересовался, кто что желает пить. В любой компании вел себя, как в кругу собутыльников. Похоже, с этим смирились все, кому хоть раз пришлось оказаться за одним столом с ним.

– Знать бы еще, где будет происходить эта встреча, – как бы размышляя вслух, произнес Шелленберг.

– Рано или поздно нам станет известно и это, – предостерегающе поднял руку Канарис, сразу же предотвращая всякое гадание на кофейной гуще по поводу того, где же в конце концов встретятся их высокопоставленные подопечные. – Но, согласитесь, произойдет это на Гавайях, в Африке или в пригороде Москвы – изменится не столь уж многое, если к тому времени мы сообща выработаем концепцию наших действий, а главное, подготовим боевые группы и ведущих исполнителей. Если же, вместо того чтобы объединить свои усилия, мы начнем путаться друг у друга под ногами, тогда чего мы стоим?

Собеседники адмирала понимающе промолчали. Шеф армейской разведки мог бы и не провозглашать эти общебанальные истины, но коль уж они провозглашены… Впрочем, среди его словесной половы сверкнуло и некое зернышко информации: адмирал – за объединение усилий.

– Но объединить усилия – значит посвятить в ход подготовки к операции слишком большой круг людей, – резко парировал Кальтенбруннер, отпивая из бокала. – Это не тот случай, когда позволительно столь беспечно рисковать. Одно неосторожное слово кого-либо из посвященных, и вся группа коммандос окажется под дулами контрразведок противника.

Канарис прокашлялся и тоже взялся за бокал. Кальтенбруннер мог бы выразиться и пояснее, прямо заявить: довериться абверу – значит поставить под удар всю группу, а операцию провалить еще на начальном этапе. В последнее время, когда значительно обострились отношения адмирала с Гиммлером, Гитлером и Риббентропом, слышать нечто подобное, пусть даже упакованное в более-менее дипломатичную словесную обертку, руководителю абвера приходилось все чаще.

– Теоретически такая возможность не исключается, – неохотно согласился Канарис. Весь опыт его работы в разведке свидетельствовал, что если разговор об очередной операции начинается с пророчества о провале, ничего толкового ждать от него не приходится. Как всякий моряк, адмирал был подвержен множеству всевозможных предрассудков и мистических видений. Табу на такое начало являлось одним из самых чтимых им. – Однако не исключается она и в том случае, когда операцией будет заниматься только одно ваше ведомство. Но, если таковой будет воля фюрера, я подыщу моим парням не менее достойное занятие. Хотя им и так не приходится томиться бездельем. Что вы скажете на это? – обратился он почему-то не к Кальтенбруннеру, а к Шелленбергу.

Начальник управления разведки и диверсий службы безопасности мельком взглянул на адмирала, потом на своего шефа и нервно потер пальцами подбородок. Кальтенбруннер недолюбливал этого чистоплюйчика Шелленберга уже хотя бы за это его смазливое личико. Утвердившуюся за молодым Шелленбергом кличку Красавчик он произносил с особым, не доступным кому бы то ни было другому, наслаждением.

Однако демонстративное обращение к нему Канариса, как и то, что в баре «Эдем» они появились вместе, – пусть даже это случайность, – начало порождать у Кальтенбруннера неприятные умозаключения. Соперничество между разведкой СД и абвером давно не было секретом даже для провинциальных постовых полицейских. И демонстрация дружбы в этой ситуации могла быть воспринята не иначе как вызов. Ему, Кальтенбруннеру, Гиммлеру, наконец.

– Если не представляется возможным работать вместе, то тем более не представляется рациональным работать порознь, – с соломоновой безапелляционностью изрек наконец Шелленберг. И выразительно взглянул на Кальтенбруннера. Взгляд его голубоватых глаз как бы говорил: «Решение мог бы объявить и я, но, из вежливости, оставляю право вам как моему шефу».

Кальтенбруннер еще несколько мгновений молчал, потом вдруг резко ударил ладонями по ребру стола, что всегда служило сигналом для собеседников, ибо означало: «Я принял решение. Я принял… окончательное решение».

41

Курбатов был очень удивлен, поняв, что в Иркутске о нападении на эшелон все еще не знают. Тем не менее принял все меры предосторожности. У состава оставались только он и Власевич. Остальные рассредоточились за стоящим на соседнем пути товарняком, из-за которого могли, в случае необходимости, прикрывать их отход.

Но страхи оказались излишними. Их продержали на станции всего полтора часа – ровно столько, сколько понадобилось, чтобы сменить паровоз. Этого же времени Реутову и Кульчицкому хватило для того, чтобы по документам группы Цуганова получить продовольственный паек.

– Так что там слышно? – с нетерпением спросил князь, дождавшись их возвращения. Эти парни рисковали больше других. Но Кульчицкий сам вызвался идти на вокзал, желая искупить свою вину перед группой. Реутов же присоединился к нему из солидарности: «Терпеть не могу подобных авантюр, но пропитание добывать надо».

– О нас пока ничего, – ответил Реутов. – Странно. Неужели тот, беглый, не сумел добраться до станции?

– Возможно, ему не поверили, сочли за дезертира, – мрачно предположил Кульчицкий.

– Исключено, – холодно возразил Курбатов. – За кого бы его ни приняли, сообщение все равно проверят.

– До нас они пока что не добрались, – продолжил Реутов. – Но какую-то белогвардейку на станции все же схватили. Говорят, с поезда высадили. Вроде как шпионка.