Богдан Сушинский – Черный легион (страница 30)

– Вы хотите, чтобы я назвал имя диверсанта, господа? – прямо спросил он, понимая, что дальше тянуть с ответом просто неприлично.

– От вас этого никто не требовал, – сухо осадил его Кальтенбруннер. – Кандидатуру еще следует тщательно обсудить.

– Но думаю, что мы все же имеем в виду одного и того же человека, – задумчиво произнес Канарис. – Единственного, чью кандидатуру фюрер поддержит безоговорочно.

– Или же назовет ее сам, если этого не сделаем мы, – неожиданно согласился Кальтенбруннер.

Имя первого диверсанта империи и «самого страшного человека Европы», как называла его западная пресса, штурмбаннфюрера Отто Скорцени произнесено еще не было. Но каждый из присутствующих понимал: речь может идти только о нем.

43

– Он признался?

– Так точно, господин генерал, – начальник Дабендорфской школы капитан Штрик-Штрикфельдт был, как всегда, подтянут, худощавое бледноватое лицо его оставалось непроницаемым, а губы плотно сжатыми – даже когда говорил. Это было похоже на чревовещание. – Впрочем, в признаниях уже не было особой необходимости. Его разоблачил приставленный к нему человек. Из «хиви»[24].

Власов вопросительно поморщился.

– Из добровольных помощников, – тактично напомнил Штрик-Штрикфельдт, помня, что командующий РОА никогда не отличался особой прилежностью в постижении немецких армейских терминов и солдатского жаргона.

– Ваш «хиви» меня интересует менее всех остальных. Кто вы? – обратился он к сидевшему на табурете в углу школьного карцера майору РОА, о звании которого свидетельствовал сейчас только один полуоторванный погон. Окровавленное, усеянное ссадинами лицо его было изуродовано так, что определить черты уже невозможно.

– Майор Левандин.

– По документам, по которым вы числились у нас. А там, в разведке Красной армии?

Майор не ответил. Молчание затянулось, но Власов терпеливо ждал.

– Мы можем раскрутить его заново, господин генерал, – вмешался Штрик-Штрикфельдт. – Но в общем-то основные сведения, полагаю, нам известны. Перед вами майор Погостин. Кадровый разведчик и диверсант. Заслан к нам с целью стать офицером добровольческих формирований, войти к вам в доверие и, уж извините, убить.

– Ну это понятно, – спокойно, почти безразлично, воспринял его откровение Власов. – Я знал, что рано или поздно появится гонец с черной меткой.

– Кроме того, он обязан был создавать подрывные группы, которые дезорганизовали бы действия освободительного движения и подталкивали бойцов к дезертирству.

– Не к дезертирству, а к возвращению в свои части, – прохрипел Погостин. – Это как раз спасение от клейма дезертира.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – проговорил Власов, старательно протирая измятым серым платочком запотевшие стекла очков. – Один на один. Откровенно. Согласны вы на такой разговор?

Погостин замялся.

– Такой разговор может состояться только с вашего согласия. Он требует искренности. Вы понимаете меня, майор?

– Не заставляйте «раскручивать» вас заново, – предупредил его Штрик-Штрикфельдт. – Мы сумеем убедить вас в том, что на вежливость следует отвечать вежливостью.

Власов внутренне напрягся. Он вспомнил эту фразу. Капитан почти дословно повторил то, что однажды, когда разговор между ними зашел в тупик, сказал ему, генералу Власову: «Мы сумеем убедить вас в том, что на вежливость офицера следует отвечать вежливостью офицера». Это происходило в Берлине, в пропагандистском центре верховного командования вермахта на Викториаштрассе, 10, куда он, по рекомендации начальника отдела пропаганды верховного командования капитана фон Гроте, был переправлен из Винницкого лагеря военнопленных.

Ведавший его обработкой полковник Гелен[25] сразу же приставил к нему Штрик-Штрикфельдта. Расчет оказался точным. Штрик-Штрикфельдт происходил из прибалтийских немцев. Образование получал в Санкт-Петербурге, в свое время служил в русской армии. Но главное заключалось в том, что капитан фанатично верил в необходимость создания из русских военнопленных мощного антикоммунистического освободительного движения. И Власов вынужден сознаться себе, что во главе этого движения он оказался во многом благодаря именно Штрик-Штрикфельдту.

В беседах с ним капитан всегда был предельно вежлив. Однако его афоризм относительно «офицерской вежливости» остался в памяти Власова не как изысканная вежливость, а как самая непозволительная грубость.

– Могу предоставить для беседы свой кабинет, – нарушил затянувшееся молчание стоявший у двери барон Георг фон дер Ропп, начальник учебной программы школы.

– Благодарю, барон. Жду вашего решения, – ровным спокойным голосом напомнил Власов, обращаясь к Погостину.

44

Они вышли из подвала казармы, где размещался карцер, и поднялись на второй этаж, в кабинет барона Роппа. Барон тотчас же удалился. Штрик-Штрикфельдт тоже вышел, но Власов понял, что он остался у двери. Для подстраховки.

Расстегнув на всякий случай кобуру, Власов опустился на стул напротив своего несостоявшегося убийцы. Теперь их разделял небольшой письменный стол, на котором высились две стопочки бумаг, очевидно, учебных планов школы.

– Итак, вы – майор? Фамилия ваша Погостин? – спросил Власов, положив перед пленным пачку сигарет и зажигалку, которыми террорист сразу же воспользовался.

– Зовите Погостиным[26], генерал. Теперь это уже не имеет особого значения.

– Вы прибыли с заданием убить меня?

Майор курил, глядя куда-то в сторону окна.

– Вы что, отрицаете, что прибыли с заданием убить меня?

– Что уж тут отрицать? Приказали – убрать.

– До сих пор сожалеете, что не смогли выполнить этот приказ?

– Задания для того и существуют, чтобы их выполняли, вам как боевому генералу это известно не хуже меня.

«Боевому генералу». Власову нравилось это слово – «боевому», сам частенько употреблял его, подбадривая офицеров своей 2-й ударной. Давненько же он не слышал его.

Тон майора был спокойным и довольно миролюбивым. Но Власову показалось, что он всего лишь пользуется возможностью отдохнуть от «вежливости» подчиненных Штрик-Штрикфельдта и покурить.

– Меня интересует один-единственный вопрос. Вы значительное время находились в рядах движения Освобождения. Пусть даже в качестве разведчика.

– Пусть даже.

– Все, что вы здесь видели… Те идеи, которыми живут бойцы Освобождения… Неужели они не поколебали ваше стремление убить генерала Власова? Не изменили ваших убеждений?

– Что касается стремления убить – нет, – пожал плечами Погостин. – Я должен был выполнить приказ.

– Ладно, оставим этот вопрос. У вас была возможность значительно больше узнать о режиме, который вы столь яростно защищаете. Это не побуждает вас к мысли, что вся деятельность коммунистов – с их репрессиями, уничтожением храмов и сотворением искусственного голода – противоестественна русскому народу?

– Я не убежден, что все, чем вы здесь потчуете своих курсантов, – правда.

– Пропагандистская неправда допустима. Но в деталях, мелочах… Выдумать сотни концлагерей, истребление священников, разрушение храмов – невозможно.

Погостин жадно затянулся и медленно, с наслаждением, выпустил вверх кольца дыма.

– Допустим. Встречный вопрос: о режиме, который столь же яростно защищаете вы, аналогичного мнения у вас не возникало? Так я по крайней мере отстаиваю своих соплеменных садист-фашистов, вы же отстаиваете чужеземных.

– Немцы для нас не более чем союзники. Уж кому-кому, а вам это отлично известно. Национал-социализму никогда не пустить корни на нашей земле. Я открыто заявил об этом немцам.

– Вы так считаете, генерал, не пустить? – насмешливо уточнил Погостин. – Я почему-то не догадывался, что фюрер, Гиммлер и Риббентроп советуются с вами, как им вести дела на оккупированных территориях.

Власов умолк, нервно поиграл желваками. Взгляд его источал неприкрытую ненависть к сидящему напротив человеку.

Майор же, наоборот, продолжал в упор смотреть на него, искажая и без того обезображенное широкоскулое лицо гримасой, которая, очевидно, и должна была символизировать презрительную улыбку. Он докурил сигарету и теперь сидел выпрямившись, демонстрируя необычную выпуклость своей гренадерской груди под растерзанной гимнастеркой. При его небольшом росточке грудь эта казалась непомерно громадной и неестественно мощной.

«В военкомате проморгали. Таких обычно направляли в подводники, – совершенно не к месту подумалось генералу. Сработала привычка командира: с ходу оценивать, прикидывать, кто на что из солдатиков пригоден. – Разве что он из разведки флота?»

– Что ж, – резко поднялся Власов. В ту же минуту дверь распахнулась и в комнату вошли часовой, а вместе с ним – Штрик-Штрикфельдт и Деллингсхаузен. – В таком случае вы умрете, оставаясь при своих убеждениях. Точнее, каждый из нас умрет, оставаясь при своих убеждениях.

– Не согласен, – поднялся вслед за ним Погостин, – Вы, как всякий дезертир, как трус, подло бросивший свою армию, будете умирать, не отягощенный никакими убеждениями.

Власов окинул его презрительным взглядом, словно перед ним стояло что-то гадкое, и пошел к двери. Часовой ступил вперед, заслоняя командующего и преграждая путь Погостину.

– У меня было намерение не спешить с вашим расстрелом. Отправить в лагерь, дать возможность поразмыслить, так сказать, на досуге… – остановился Власов в проеме двери. – Но понял, что это было бы воспринято как покушение на непорочность ваших убеждений. Поэтому, капитан Штрик-Штрикфельдт, в гестапо этого наемного убийцу.