Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 37)

И она поведала ему свою сказку. Очень знакомую сказку – ту, которую Айзек рассказывал самому себе не один месяц. Историю о мальчике, который нашел в лесу инопланетное яйцо и изо всех сил старался помочь пришельцу вернуться домой. Реальность хрупка, не правда ли? Ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. А скорлупа Айзека полопалась так сильно, что уже не срастется. Значит, все, чем он жил эти месяцы, можно считать результатом воздействия какой-то липкой дряни, просочившейся в его сознание через эти изломанные трещины. Айзек обнаруживает себя в машине на пути к месту, где погибла его жена, – к мосту, на краю которого он стоял несколько месяцев назад. За мостом раскинулся лес, по которому сейчас бродит яйцо – то ли выдуманное Айзеком, то ли все-таки настоящее. Оно вот-вот отправится домой – а может, не отправится. За лесом стоит больница. За ее стенами сыну Айзека прямо сейчас делают операцию, после которой он очнется – или не очнется. Айзек обязательно поедет в больницу. Потом. Пока он должен сдержать слово, данное Эггу – не важно, настоящий он или воображаемый. Айзек не может позволить себе нарушить еще одно обещание.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – напомнил Айзек, когда Мэри закончила свой рассказ.

– Какой вопрос?

– Кто он? – Айзек постучал пальцем по наброску яйца. – Как его зовут?

Мэри бросила взгляд на рисунок.

– Так вот же написано. – Она отлистнула страницу назад.

– Эгг? Его зовут Эгг?

– Ну да. Почему бы яйцу не зваться Яйцом?

– Странная ты, – усмехнулся Айзек, покачав головой. – А мальчика как назовешь? Который его находит?

– Пока не знаю. – Мэри передернула плечами, потом улыбнулась. – Есть идеи, Айзек?

Десять

Айзек мчится по пустой дороге к старому мосту на окраине города. Он совершенно уверен, что находится в своем уме. И мыслит он весьма прагматично. Сейчас его сын лежит на операционном столе. Айзека к нему не пустят. Он лично знаком с каждым врачом, и его присутствие будет давить на хирургов, особенно если состояние их маленького пациента станет критическим. Новости будут примерно через час – доктор Парк обещала позвонить ему, как только все закончится, – и Айзек боится, что от этих новостей глупо ждать чего-то хорошего. Что ж, по крайней мере у него есть час блаженного неведения – достаточно, чтобы найти Эгга, попросить у него прощения и проводить как полагается. Если, конечно, он еще не улетел. И – ах да – если он существует. Прагматичность Айзека, которую он сам у себя диагностировал, небезгранична – иначе он не задавался бы вопросом, является ли его новообретенный лучший друг порождением его собственного больного рассудка. С другой стороны, хорошо, что он им хотя бы задается. И не только им.

Эгг реален?

Нет? Чего еще нет?

Зачем я тогда еду? Куда?

Что еще окажется вымыслом?

Получается, Эгга придумала Мэри?

Я читал. В тетради. Читал же? Читал?

Она его тоже видела? Он знаком с Мэри?

Как она могла не рассказать мне об Эгге?

А Эгг почему и словом не обмолвился?

Что еще Мэри оживила силой мысли?

Эгг только кажется материальным?

Он живой? Он настоящий?

Правда? Или выдумка?

Он существует?

Разум Айзека начинает отклоняться от курса – и машина следует его примеру. Его с трудом сбитое воедино сознание разматывается, точно соскальзывающие с пушистых боков руки Эгга. К реальности его возвращают быстро приближающиеся фары и пронзительный вопль сигнального гудка. Перед ним, будто из ниоткуда, возникает черное полотно дороги, слепящие лучи света и несуразные силуэты обступивших трассу деревьев. Он, словно утопающий, начинает судорожно хватать ртом воздух.

«Глупо, – проносится у него в голове. – Глупо, глупо, глупо».

Он смещается на свою полосу и чувствует, как все внутри холодеет. Не из-за того, что мгновение назад он едва ускользнул от неминуемой гибели. Он осознает, что вместо тела в агонии бьется его истерзанный разум. Он одержим. Он попал в смертоносный замкнутый круг. Ему начинает казаться, что Мэри тоже могла быть всего лишь порождением его фантазии. Могла ли? Нет, конечно нет. Он слишком ясно все помнит. Ее холодные руки. Ее теплую улыбку. Изумрудные искорки в ее глазах. И все же с тех пор, как Мэри не стало, его воспоминания о ней медленно, но верно покрываются налетом вымысла. Он каждый день заново придумывает свою Мэри – немного другой, не той, которую он потерял. Как его Мэри будет выглядеть через год? Через два? Через десять? Сможет ли эта Мэри – Мэри, созданная Айзеком, – хотя бы сравниться с оригиналом? Хуже того – будет ли их сын способен отличить выдуманную маму от настоящей? Боже, их сын… Айзек даже не знает, выкарабкается ли он, разделит ли с ним однажды воспоминания о Мэри. Доктор Парк была настроена оптимистично, когда они говорили по телефону, но частота выживаемости, о которой она упомянула в их последней беседе, казалась Айзеку весьма удручающей. Сглатывая подступивший к горлу комок, он задается вопросом, не окажется ли и плод их с Мэри любви плодом его воображения. Осталось ли в его жизни хоть что-нибудь настоящее? Действительно ли он один? Он бьет ладонями по рулю, ремень безопасности врезается в его грудь, как ошейник в шею ретивого ротвейлера. Айзек кричит – так громко, как только может. Боже, Боже, Боже.

Айзек прибывает в пункт назначения. Точнее, он проезжает мимо пункта назначения, запоздало осознает, что успел пересечь мост, и резко бьет по тормозам. Машину заносит, она съезжает по сухой грязной обочине и замирает буквально в нескольких сантиметрах от густых зарослей. Сегодня дороги не заледенели – не как тогда. Вечер выдался на удивление теплый, от земли парит, будто надвигается гроза. Может, и надвигается – трудно сказать наверняка. Здесь, на прорезающей лес дороге, ужасающе темно. Единственный свет исходит от фар машины Айзека, и разглядеть в нем можно разве что несколько метров дороги, тени слишком близко подступивших к проезжей части деревьев и смутные очертания возвышающегося за ними леса. Айзек вылезает из машины и, спотыкаясь, направляется к мосту. Дверь он оставляет открытой. Динь-динь-динь сливается в дуэте с приглушенным шумом реки. Айзек всходит на мост, стараясь не наступать на завернутые в целлофан, давно сгнившие букеты.

Айзек проводит рукой по каменному парапету. Он выглядит таким массивным, таким нетленным, но здесь, с внутренней стороны, тоже прочерчен трещинами и изъеден временем. Айзек замечает на нем вмятину от автомобильного капота, точно оставшиеся на стене очертания не вписавшегося в поворот мультяшного персонажа. Он вытаскивает из трещины выбитый камешек, задумчиво вертит его в руках, потом снова оглаживает парапет, опускает голову и закрывает глаза. Он слышит холостое ворчание своей машины, беспрерывное, монотонное динь-динь-динь и едва различимый шелест в ветвях обступивших дорогу деревьев. Впервые за все эти месяцы ему кажется, что Мэри здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Я спасу его, – обещает он мосту – Мэри, – не уверенный, о ком именно говорит.

Айзек открывает глаза, убирает руку с парапета и вытирает его меловой поцелуй о свои неизменные треники. Белых пятен на них не остается – они и так густо запорошены прахом. И без того грязная футболка запорошена еще сильнее. Возможно, именно поэтому он так ясно ощущает присутствие Мэри. Будь она и правда здесь, то посмеялась бы над его нелепым видом. И не без повода: он даже свои потрепанные домашние тапки не удосужился снять – ну, хоть халат дома оставил. Только вчера уложенные волосы выглядят немытыми и неопрятными. Щетина спешит вернуть свои угодья – щеки чешутся так, будто по ним снуют муравьи. Он чувствует себя… и похож он на… в общем, ему кажется, что выглядит он в точности так, как подобает всякому уважающему себя городскому сумасшедшему. Закономерный исход для человека, потерявшего все. Айзек оборачивается на ближайшее к нему дерево, вглядывается в раскинувшийся позади безмолвный темный лес – тот лес, в котором много недель назад он все же кое-что обрел. Он подумывает снова броситься в чащу, но голос разума – а может, ветер – нашептывает:

– Эгга не существует, помнишь?

Утверждение небезосновательное. Айзек пытается вспомнить, каково это – трепать Эгга по пушистому загривку. Пытается – и не может. Он с горечью осознает, что ждал появления огромного космического корабля в лесу только потому, что именно так заканчивается «Инопланетянин». Он уже собирается поблагодарить ветер за заботу и отправиться домой. Нет, не домой – в больницу. Но тут он слышит нечто иное. Не ветер, не реку, не занудное динь-динь-динь. Крик. Неужели? Он вспоминает поляну, на которой когда-то нашел Эгга, и крик, приведший его в лесную глушь. Он представляет, как на эту поляну, ломая деревья, громоздится космический корабль, как вырвавшийся из его утробы луч подхватывает и утягивает Эгга в металлические недра. Он почему-то воображает, что из зарослей выныривают тысячи других Эггов. Подобно эвокам[67], они ковыляют в сторону корабля и лопочут что-то на своем. Мгновение – и Эгг затерян в море своих собратьев. Айзек качает головой и снова прислушивается к крику. Потом перешагивает через мертвые цветы и вплотную подходит к деревьям, сгрудившимся у самого съезда с моста. Вскоре он уже топчет вязкую землю на опушке леса, намереваясь снова спуститься по склону и затеряться в тенистых зарослях. Прежде чем он успевает сделать шаг, тишину прорезает очередной крик.