Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 36)

– Я не знаю, что делать, – признается он Мэри, глотая слезы. – Я думал, что иду на поправку, но я так, так ошибался. Я снова совсем один.

«Хватит плакать! Такой взрослый мальчик, а куксишься, – журит его Мэри. – Иди и найди его. Пока он не улетел».

Айзек всхлипывает. Утирает глаза. Заглядывает в коробку с прахом – серый, испещренный кратерами от его слез, он напоминает бугристый кусок луны. Сквозь жалюзи в гостиную просачивается лунный свет. Он струится по покрытому разлетевшимся прахом экрану телевизора, обрисовывая отпечаток маленькой пухлой ладошки Эгга. Вот оно – место преступления. Несмотря ни на что, Айзек улыбается.

– Ты права, – кивает он жестянке, бросая взгляд на стоящие на каминной полке часы. – Ты права. Я дал слово. Я помогу ему вернуться домой.

Он подумывает, не попросить ли у Мэри разрешения отпустить ее и жить дальше. Подумывает, не взять ли ее с собой – на правах подельника. Воображение тут же подкидывает ее реакцию:

«И сильно я тебе подсоблю? Ты, между прочим, засунул меня в жестяную коробку из-под чертова печенья».

По лицу Айзека расползается сардоническая улыбка, но в душе он искренне смеется. Он с трудом поднимается на ноги, еще раз утирает глаза и нос. Затем поднимает коробку с тем, что осталось от Мэри, снова закрывает ее крышкой и прижимается лбом к прохладному металлу.

– Спасибо, – говорит он. – Люблю тебя.

Ей не нужно отвечать. Айзек знает, что она тоже его любила. Он целует жестянку и ставит ее обратно на каминную полку. Потом отряхивает халат, берет лежащие на тумбе под телевизором ключи от машины и хочет уже направиться к двери, но почему-то останавливается. Что-то тянет его назад. Не Мэри, молчаливо наблюдающая за ним с каминной полки. Что-то другое. Что-то лежащее на журнальном столике. Что-то желтое… или белое? Айзек вздыхает и берет со стола тетрадь. Он смахивает с обложки вездесущий прах, рассматривая записную книжку со всех сторон. Он знает, что у него в руках. Знает, что не может поехать ни в лес, ни в больницу, не пролистав страницы этой желтой тетради. Он должен встретиться с живущей в ней историей лицом к лицу. Айзек знает. Знает, что реальность хрупка. Знает, что ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. И все же – и все же – он знает, что должен сделать. Айзек судорожно сглатывает, открывает тетрадь и начинает читать. Вот оно – последнее вычеркнутое из его памяти воспоминание.

Лицо желто

Бока как снег

Глаза черны

Зовется Эгг

– А это что такое?

Айзек заметил тетрадь, как только вошел на кухню. Ярко-желтая, пышущая новизной – конечно, она привлекала внимание. Из-за тушащегося на плите мяса в комнате было жарко, по окнам расползся конденсат. Мэри, с собранными волосами и в очках, сдвинутых на кончик носа, увлеченно строчила что-то в новой записной книжке. Может быть, она и правда не слышала Айзека, а может быть, просто проигнорировала его. Так или иначе, она ответила встречным вопросом:

– Коротыш спит?

Очередное шотландское словечко – очень прилипчивое.

«Да какого ж коротыша?!» – возмущалась Мэри, когда чего-то не понимала. Она подцепила это выражение от матери.

Сына они тоже прозвали «коротышом». Конечно, в его свидетельстве о рождении значилось другое имя, настоящее, но ни один из них его не использовал. Слово «коротыш» куда больше подходило маленькому существу, которое даже ползать пока не научилось.

– Беспробудно, – кивнул Айзек, направляясь прямо к винной стойке за бутылкой бургундского. – До поры до времени.

Он выудил из буфета два бокала, открыл бутылку, медленно вдохнул терпкий винный аромат и принялся разливать. Мэри закрыла тетрадь и откинулась на спинку стула. Некоторое время она молча наблюдала за Айзеком.

– Ты просто прирожденный… – начала она.

– Сомелье?

– Нет. Папа.

– Хочешь называть меня папочкой, негодница?

– Вот и батины шутки-самосмейки подъехали, – закатила глаза она.

– Прирожденный папа, говоришь? – Айзек перестал наполнять бокал. Он покатал слова во рту, будто пытался распробовать изысканный винный букет, и ухмыльнулся. – Не-а. Не дотягиваю. Близко – но мимо.

– А вот и дотягиваешь! – воскликнула Мэри, вскинув брови. – Серьезно. У меня он так быстро не засыпает.

Айзек покачал головой и продолжил разливать вино.

– Может, он просто считает меня скучным, – пожал плечами он. – Хотя читал я ему твою книжку, между прочим.

Мэри фыркнула. Айзек заулыбался, радуясь этой маленькой победе, хотя какая-то его часть все еще содрогалась от мысли о хныканье, которое неизбежно раздастся из радионяни, лежащей на столе у самой двери, минут через тридцать. Другая его часть морщилась от воспоминаний о попытках искупать коротыша, которые всегда заканчивались дружными рыданиями отца и сына из-за попавшего в глаза мыла. Третья раздражалась из-за необходимости менять подгузники – он так и не научился делать это без последствий. Родительские обязанности он осваивал не спеша. Время от времени Айзек впадал в отчаяние, чувствуя себя слишком нерасторопным и слишком зацикленным на собственных страхах. Иногда ему казалось, что он и сам не намного перерос коротыша. Он искренне жалел Мэри, вынужденную возиться сразу с двумя детьми. Айзек невольно залюбовался ею – как она сидит за кухонным столом в запотевших очках, накрыв ладонью желтую тетрадь, такая усталая и такая красивая. С какой кажущейся легкостью она со всем справлялась! Айзеку захотелось подхватить ее на руки и поцеловать – раньше он постоянно так делал. Но сейчас он чувствовал себя еще более измотанным, чем Мэри: перед грядущими выходными ребенок был «на папе». Попытайся Айзек поднять свою жену на руки, он бы ее уронил. Только этого им не хватало.

– Рано планируешь выезжать? – спросил он вместо этого.

– На рассвете, – ответила Мэри. – Часов в восемь, наверное. Путь-то неблизкий.

Айзек подошел к ней, протянул наполненный бокал. Они чокнулись. Отхлебнув вина, Мэри удовлетворенно вздохнула.

– Ты точно справишься без меня? – уточнил Айзек, не выказывая надлежащего рвения. – Путь и правда неблизкий. Мы могли бы вести по очереди.

– Хватит уже переживать на пустом месте, – отрезала Мэри. – Я съезжу к своим – а ты лучше подзаработай нам деньжат.

Она, будто гангстер из мультика, сложила и потерла друг о друга три пальца. Айзек задорно хохотнул.

– А еще тебе не помешает хорошенько выспаться, – заметила она.

Айзек наклонился и поцеловал ее.

– Я буду скучать, – улыбнулся он. – По вам обоим.

– Ой, Айзек, всего-то три дня, – отмахнулась Мэри. – И вообще, ты же с головой уйдешь в свой мирок – когда тебе скучать? А все остальное время будешь дрыхнуть без задних ног.

– Туше, – усмехнулся Айзек и тоже сделал глоток вина. – Вот вернешься – и всю неделю будешь отсыпаться. Я проконтролирую.

Радионяня предупредительно булькнула – оба затравленно поморщились. Коротыш агукнул, поворочался, но – о счастье! – не заплакал.

– Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, – посоветовала Мэри, снова поднимая бокал.

Они улыбнулись, мгновение помолчали. В последнее время тишина, пусть даже прерываемая клокотанием томящейся в кастрюле говядины по-бургундски и мерным шипением радионяни, была редкой гостьей в их доме. Айзек почувствовал, будто все его напряжение собралось где-то между лопатками и вытекло, испарилось, осело невидимым конденсатом на кухонных окнах. Он закрыл глаза и выдохнул. Потом потрепал Мэри по плечу и снова кивнул на тетрадь.

– Новая задумка? – поинтересовался он, для надежности указав на записную книжку еще и бокалом вина. – Ты ушла от ответа. Не думай, что я не заметил.

– Нет. – Мэри немного переполошилась и снова накрыла желтую обложку ладонями. – Это так… ерунда.

– Что-то не похоже, – сощурился Айзек, отнимая руку от ее плеча, чтобы взять тетрадь. Мэри вздохнула, но мешать ему не стала.

– Ладно, не ерунда, – сдалась она. – Но там пока только наброски.

Айзек открыл тетрадь и расплылся в улыбке:

– Ты снова пишешь!

– Пытаюсь. – Раньше она так не мялась. – Я, знаешь ли, тоже могу делать деньги.

– Это так здорово! – не унимался Айзек. – Как же я тобой горжусь! И давно ты начала?

– Минуту назад, – ухмыльнулась Мэри и, указав на потолок, добавила: – В последнее время я немного занята.

Они рассмеялись. А потом Айзек вгляделся в разворот тетради. Некоторое время он рассматривал схематичный набросок, потом снова улыбнулся, поднес записную книжку к Мэри и указал на рисунок.

– Ну и кто это?

Даже лучшие эскизы Мэри выглядели так, будто были нацарапаны во время землетрясения. Это нисколько не мешало ей пытаться визуализировать свои задумки, особенно когда она загоралась новой идеей. Ее кривенькие наброски служили отправной точкой для Айзека – на их основе он создавал скетчи поприличнее. Которые не стыдно было показать издателю. Так их книги и рождались. Она была мозгом, он – ее правой рукой, вооруженной цветными карандашами. Айзек вгляделся в ее новое детище – главного героя будущей книги. Овальный, с большими черными глазами и странными загогулинами вместо рук, он чем-то напоминал мистера Щекотуна[66], пару раз протянутого между валиков выжималки.

– Сначала послушай историю. – Мэри слегка покраснела – как же легко ее читать! – А то не поймешь.

Айзек придвинул стул и уселся рядом с ней.

– Я весь внимание! – торжественно провозгласил он.