Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 35)
– Ты сидишь?
Этой фразы было достаточно – Айзек все понял. По мнению его матери, на «что, если?» полагаются только дураки. Но что, если бы он не ответил на звонок? Что, если бы полиция и «Скорая» не обнаружили машину? Что, если бы на улице было хотя бы чуточку теплее? Что, если бы было не так темно? Что, если бы они жили по другую сторону этого моста? Что, если бы Айзек поехал с ней? Что, если бы он не жаждал отдохнуть и выспаться? Возможно, этого бы не случилось. Возможно, Мэри все еще была бы рядом. Возможно, рядом был бы их сын. Но какой смысл теперь гадать? Айзек остался дома. Мэри домой не вернулась. Как не вернулся и их малыш. Его нашли в детском кресле на заднем сиденье машины. Без сознания. Он все еще не пришел в себя – лежит, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, в больнице по ту сторону злополучного моста, предоставляя Айзеку огромный простор для всевозможных «что, если». Что, если звонившая ему доктор окажется права? Что, если во время операции возникнут осложнения? Что, если его сын не проснется уже никогда?
Айзек бродит по кабинету Мэри. Компьютерный монитор тускнеет, потом гаснет. Айзек опускает взгляд на желтую записную книжку, которую теперь сжимает обеими руками. Ему кажется, что воздух, с хрипом вырывающийся из его легких, разносится по всем комнатам опустевшего дома. Он представляет, будто надышал целое облако, которое теперь дрейфует по этажам. Он выглядывает в окно – жалюзи по-прежнему подняты. Освещенная фонарями улица устрашающе тиха и пустынна. Где-то там, вдалеке, старый мост. За ним – больница. Та, в которой он оставил часть своей души. Он чувствует себя стеклянной статуэткой, а та ночь и больница представляются ему молотом и наковальней. Они разбили его вдребезги – он до сих пор не может собрать все осколки прежнего Айзека.
В его памяти и правда образовались нешуточные провалы, но теперь его глаза открылись – и он мыслит яснее, чем все последние месяцы. Айзек помнит. Он помнит все. Помнит, как, немея от ужаса, подошел к стойке регистрации и все кричал, кричал ее имя. Помнит яркий свет, от которого саднило глаза, помнит гнетущее пищание аппаратов, помнит хмурых медсестер с напоминающими надгробия папками в руках. А еще он помнит хирургов, которые игнорировали его вопросы.
– Что происходит, доктор?
Помнит это ощущение, будто он видит себя, сидя перед экраном телевизора. Даже сейчас воспоминания кажутся ему то потертой пленкой с Чарли Чаплином, то дурацким мультфильмом с конченным неудачником в главной роли.
– В чем дело, док?[65]
На фоне прокашливается басовитая труба. За кадром слышен зрительский смех. Куда вам сейчас жену. Идите посмотрите на сына.
Айзек помнит, как впервые увидел крошечную больничную койку с высокими прозрачными стенками. Внутри этой замкнутой стеклянной коробки лежала хрупкая фигурка, оплетенная всевозможными трубками и проводами. Он помнит, как подумал, что кроватка напоминает спасательную капсулу. А еще – гроб. Его сын, будто подыгрывая, не шевелился. Как бы Айзек ни хотел пробиться сквозь органическое стекло и подхватить малыша на руки, в тот момент он не смог бы удержать и карандаш. Он помнит, как его обнимала подошедшая медсестра, помнит, как плакал, уткнувшись в ее однотонную форму. Помнит, как снова и снова бормотал:
– Простите, простите меня, простите, – но не помнит, к кому обращался.
Айзек помнит, как ему сообщили про Мэри. Помнит, как его привели на опознание. Помнит, как подумал: «Это не моя Мэри». Не из-за того, что ее кожа казалась еще бледнее, чем обычно, и не из-за лишенного жизни взгляда. Нет-нет. Просто «моя Мэри всегда спит на животе».
Что же было дальше? Воспоминания снова подергиваются пеленой тумана. Следующие недели он помнит смутно: как не спал, сгорбившись на неудобном деревянном стуле у аппарата искусственной вентиляции легких, как выискивал хоть какие-нибудь признаки жизни на лице своего сына. Он помнит, как потерял сознание и рухнул на пол похоронного бюро, увидев маленький детский гробик. Помнит, как заявился в больницу пьяным – чудовищный позор! – хотя пообещал Джой не садиться за руль в нетрезвом состоянии. Помнит, как снова напился через неделю после похорон – на этот раз он искал на дне бутылки храбрость. Он сидел в ближайшем к крематорию пабе и вливал в себя стакан за стаканом. На нем по-прежнему был надет траурный костюм – за все это время он так и не удосужился его снять. Еще он помнит, как украл прах Мэри, высыпав его в пустую жестяную коробку из-под печенья «Уокерс», и как одним ранним утром с ужасом обнаружил себя на мосту, где она погибла. Все последующие месяцы сливаются в памяти воедино. Он пробовал справиться с горем: ходил к психотерапевту, даже составил список, который должен был помочь ему собраться. Он также пробовал взять себя в руки: побороть приступы паники и безмерное чувство вины, перестать названивать доктору Пак, лечащему терапевту его сына, чтобы в очередной раз порыдать в трубку, возвращаться домой, вместо того чтобы днями спать в детском отделении реанимации и интенсивной терапии, вынуждая медсестер приносить ему одеяла. Если раньше Айзека Эдди определял страх, то после аварии его затопило всепоглощающее чувство вины. Стоило ему выйти из дома, чтобы навестить сына, вина начинала сочиться из каждой его поры. Вина разрушила его разум – все остальное он разрушил сам.
По праздникам Айзек и Мэри традиционно устраивали себе киновечера. Они посмотрели множество замечательных фильмов, но ни один не зацепил ее больше, чем «Титаник». Она просто обожала душещипательные любовные драмы. Айзек не стал показывать «Титаник» Эггу – зачем бить самому себе под дых? Он вспоминает, как через несколько дней после гибели Мэри наблюдал за их малышом – как он цеплялся за жизнь на больничной койке в три раза меньше покачивающейся на волнах двери, благодаря которой выжила Роуз. Как же он мечтал оказаться с ними в этой треклятой машине – пойти ко дну вместе со своим кораблем. Но нет – ему выпала роль человека, который, растолкав женщин и детей, пробрался в спасательную шлюпку. Айзек Эдди должен был сгинуть с кораблем – но он сидел в безопасности, наблюдая, как его жена и ребенок тонут. Айзек Эдди должен был поехать в Шотландию – но он остался дома и теперь тонет в собственном чувстве вины. Айзек Эдди привык носить маски, но и представить не мог, что ему придется примерить и эту личину – личину вдовца. А с ролью отца-одиночки он и подавно не справится. Айзек стоит в кабинете своей покойной жены и буравит невидящим взглядом освещенную фонарями улицу, устрашающе тихую и пустынную. Где-то за горизонтом, по ту сторону моста, возвышается больница. Взгляд Айзека скользит выше, он смотрит на луну, на звезды и наконец возвращается с небес на землю. Его внимание снова привлекает тетрадь. Затем – разбросанные по полу книги. С его губ срывается тихое:
– Эгг.
С мыслью про Эгга возвращается чувство вины. И вот Айзек пробует взглянуть на произошедшее его глазами. Злодеем в этой истории явно выступает Айзек. Что плохого в проявленном Эггом любопытстве? Что плохого в его желании узнать, что спрятано в комнате на верхнем этаже дома? Все это время Айзек врал Эггу, скрывал от него правду. Но Эгг проницательный – и за это Айзек взял и выгнал его из дома. Айзек снова выглядывает в окно – улица все так же пустынна. Машина припаркована там, где он ее оставил – ясное дело, водить-то Эгг не умеет. Далеко ли может убежать коротконогое яйцо в такой темени? Далеко ли убежал
– Мэри.
Гостиная выглядит довольно постапокалиптично. Парящие в воздухе частицы напоминают ядерный пепел, пол устлан тонким слоем чего-то похожего на лунную пыль. Каминная полка – не лучшее место упокоения, и захлопнувшаяся входная дверь решила, по всей видимости, это доказать: от удара, дрожью прошедшегося по стенам дома, жестянка с надписью «Уокерс» зашаталась и полетела на ковер. Крышку выбило, и Мэри грибовидным облаком взвилась в воздух. Кашляя и задыхаясь, Айзек продирается к ней. Журнальный столик больно врезается в ногу. Он бросает на него тетрадь, поднимает жестянку, ставит ее на ковер и принимается в исступлении сгребать Мэри обратно. Дохлый номер. Рыча, отплевываясь, ругаясь себе под нос, он стряхивает Мэри в жестянку с подушек и пледов. Он сметает ее прах со столешницы, будто смахивает крошки в мусорное ведро. Он даже пытается выковырять Мэри из коврового ворса. Бесполезно. Айзек стоит на коленях, его дыхание сбито, а к горлу подступает паника. Он поднимает голову и, глядя в потолок, начинает плакать. Слезы прочерчивают дорожки в облепившем его щеки прахе. Мэри обсыпала его футболку, припудрила предплечья, осела на халат. Айзек шмыгает припорошенным носом, утирает его двумя запыленными пальцами, осматривает свою испорченную одежду и загубленный ковер. Он заглядывает в жестянку, берет ее в руки. Кое-что в ней все-таки осталось. Он прижимает ее к себе и заходится в рыданиях. Стоя на коленях у каминного алтаря с жестянкой, полной Мэри, в руках, Айзек напоминает пьету, сменившую женский пол на мужской, а мраморный пьедестал – на ковролин. Мэри бы эта картина позабавила. Она бы посмеялась над ее абсурдностью. Но он все равно крепко прижимает жестянку к груди. Айзек стоит на коленях, усыпанный прахом Мэри, и ему кажется, будто она обнимает его. Он снова позволяет разуму выдать желаемое за действительное. Он убеждает себя в том, что она и правда здесь, что она слышит его. Что она может ему ответить.