Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 23)
– Вот уж спасибо, – отвечает она. – Зато тебя не разнесло. Тощий как щепка.
Правда? Айзек опускает глаза вниз – на свое привычное брюшко – и с удивлением обнаруживает, что оно пропало. Раньше он думал, что ест слишком мало овощей и поэтому поправляется. Но, вероятно, два тоста с фасолью в день не дотягивают до энергетической нормы взрослого мужчины, страдающего бессонницей. Не поднимая взгляда, он начинает рассматривать свою одежду – этого ему не приходилось делать с тех пор, как он в последний раз с кем-то виделся. На Джой – яркий комплект бижутерии: сережки, браслет и ожерелье. Туфли и сумка идеально сочетаются с удивительно чистым платьем. На Айзеке – старые, изъеденные молью носки и дырявые тапки. Треники усыпаны крошками и расцвечены засохшими пятнами от пролитого соуса. А халат не знал стирки вот уже… ладно, он понятия не имеет сколько. Неприятнее всего обнаружить на себе одну из пижамных футболок Мэри. Ту, на которой написано «Я люблю коз». Он не помнит, когда успел надеть ее, зато прекрасно понимает, что раньше она ни за что бы на него не налезла.
– Ты вообще ешь? – интересуется Джой. На ее лице застывает выражение искреннего беспокойства. – Мама настояла, чтобы я завезла тебе кое-что.
В руках Джой держит пакет с перехваченными тонкими резинками пластиковыми контейнерами – мать передала ему всевозможные супы и гуляши. Так она выражает свою заботу – а вот Айзека заботит только футболка Мэри, пропахшая его потом.
– Скажи ей спасибо, – механическим голосом говорит он.
– Можешь и сам ее поблагодарить.
– Скажи ей спасибо, – повторяет Айзек, пропуская ее предложение мимо ушей.
– И только попробуй не съесть, – продолжает Джой, тоже игнорируя его слова. – А не то скажу ей, будто ты заявил, что она растеряла кулинарные навыки.
Джой пошутила. Айзек знает, что на этом месте нужно посмеяться, но не может вспомнить, как это делается. Вместо этого он закашливается. Повисает неловкая пауза. Джой пересекает коридор, пытаясь всучить ему пакет. Айзек вздрагивает, отшатывается и указывает неслушающейся рукой на кухню. Джой вздыхает и, качая головой, направляется к столу. Она ставит пакет и выуживает что-то из своей вместительной дамской сумки: яркие бутылки с соками, гремучие баночки поливитаминов, какой-то протеиновый порошок неприятного водорослевого оттенка. Айзек через дверной проем наблюдает, как она выкладывает все это на столешницу. Он старается держаться на безопасном расстоянии, словно боится, что таблетки и напитки окажутся радиоактивными. Разобравшись с продуктами, Джой снова поворачивается к нему. Повисает еще одна, еще более неловкая пауза. Для виду Айзек выплевывает в разверзшуюся между ними бездну ни к чему не обязывающее замечание:
– У тебя новая прическа.
– А у тебя – старая, – отвечает она. – Выглядишь просто ужасно, Айзек.
С этими словами она разворачивается на каблуках и исчезает из виду, оставляя Айзека размышлять о том, как ужасно он выглядит. Он поворачивается к висящему на стене прихожей зеркалу и принимается изучать свое лицо. Его волосы, прочерченные преждевременной сединой, и правда торчат во все стороны, отрицая гравитацию и делая его похожим на Франкенштейна. Один только взгляд на собственную бороду вызывает у него зуд. Рядом с зеркалом висит их с Мэри фотография из фотобудки, которая была сделана на свадьбе Джой. На снимке он улыбается. В зеркале – нет. В зеркале он не просто серьезен – его лицо кажется совершенно лишенным способности улыбаться. Ямочки на его щеках заросли колючей проволокой бороды, мимические морщинки одрябли и обвисли. Кажется, его лицо истлевает на глазах. Айзек подцепляет уголки рта указательными пальцами и пытается растянуть губы в подобии улыбки. Когда он обнажает зубы и десны, его лицо приобретает еще большее сходство с разлагающимся черепом. То, насколько ужасно он выглядит, удивляет его. Но вместе с тем радует. Он испытывает странное удовлетворение от слов Джой, чувствуя себя монахом-самобичевателем, несущим епитимью. Если бы Джой сказала, будто он выглядит хорошо, он мог бы забеспокоиться, что идет на поправку непозволительно быстро.
– Айзек! – зовет его Джой, перекрикивая закипающий чайник.
– Что? – Он вваливается на кухню.
– Куда делись все кружки?
Айзек вспоминает о прячущемся в шкафу на втором этаже яйце, и его захлестывает обжигающая волна паники. Он косится на ведущую в коридор дверь и откашливается.
– Весенняя уборка.
– Кружек? – Она переводит взгляд на совершенно пустую сушилку для посуды. Две единственные в доме тарелки лежат в раковине, залитые бобовым соком.
– И тарелок, – упреждает он ее вопрос.
Джой стоит, прислонившись к разделочному столу, и хмуро смотрит на Айзека. Она выключает чайник и скрещивает руки на груди. За стеной с пронзительным визгом запевает саксофон.
– Как твоя рука?
Айзек уже и забыл, что ломал ее. Освобожденная от гипса кожа выглядит тонкой, липкой и желтоватой, будто обтягивает руку мертвеца.
– В порядке.
– А ты как? – не дает ему выдохнуть Джой.
Этот вопрос застает Айзека врасплох. Ответа у него нет.
– В порядке.
– Правда?
– По большей части.
– Ты не брал трубку.
– Я написал тебе на почту.
– Я видела.
– Я хожу к психотерапевту.
– Я знаю, – отзывается она. – Раз в неделю. В лучшем случае.
– Уже что-то.
– Нет, если все остальное время ты сидишь один в четырех стенах.
– Я не один, – возмущается Айзек и тут же – слишком поздно – прикусывает язык.
Джой молча прищуривает глаза. Ее взгляд скользит по бледным красноватым разводам на стене, по вмятинам, оставленным посудой на дверце холодильника, по заляпанной самой разнообразной едой двери в гостиную и наконец останавливается на каминной полке. На жестяной коробке из-под печенья.
– Серьезно? – спрашивает она.
Айзек озадаченно поворачивается, замечает жестянку и чувствует, как на щеках разгорается румянец.
– Ей здесь нравится, – бормочет он.
Поэтому Айзек и не хотел никого видеть. Чтобы его не заставляли думать о тех вещах, о которых он думать не хочет. Об алкоголе. О похоронах. Перед глазами проплывают вновь обретенные забытые воспоминания. Как одетая в черное Джой не может позволить себе бессильно разрыдаться, потому что слишком занята удержанием в вертикальном положении своего так и не повзрослевшего старшего брата. Как Эстер, тоже в черном, ежится так, что кажется еще меньше, чем обычно, и не находит в себе сил традиционно пожаловаться на долгую дорогу из Шотландии или хотя бы просто что-нибудь сказать. Как через неделю после похорон он сам, все еще в черном, в хлам пьяный, пересыпает содержимое урны в пустую жестянку из-под песочного печенья «Уокерс», не желая позволить ему упокоиться где-то в Шотландии, пока он будет в одиночестве загнивать здесь. Воспоминания обжигают внутренности Айзека стыдом.
– Ты сделал ее своей заложницей, – упрекает его Джой.
– Неправда.
Правда. Эстер звонила ему раз сорок, но он всегда был «слишком занят, чтобы разговаривать». Айзек смотрит через дверной проем на жестянку и закашливается, чтобы скрыть, что не может дышать. Его веки подрагивают. Он опирается о ближайшую столешницу. В гнетущем молчании Джой снова оглядывает своего брата с ног до головы. Он понимает, что она непременно расскажет все Эстер и доктору Аббасс. Как понимает, что они, вероятно, желают ему самого лучшего. Но пока от их желаний ему становится только паршивее. Айзек всеми силами старается не рухнуть на пол. Джой закрывает шкафчик с кружками и, наигранно размахивая рукой перед носом, говорит:
– Тебе и правда надо помыться. И, ради бога, подстригись.
– Я все равно не выхожу из дома.
Джой открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но запинается и вместо это просто вскидывает бровь.
– Только на терапию, – поправляется Айзек.
Бровь Джой изгибается еще сильнее.
– И гуляю не пойми где. – Айзек ненамеренно повышает голос.
– Ну же, Айзек, – напирает Джой. – Мы оба знаем, куда ты ходишь.
Айзека снова охватывает жгучая паника, к горлу подступает что-то похожее на аккумуляторную кислоту. Он начинает извиваться как уж на сковороде.
– Я… – Он не может подобрать слов. – Я не хочу об этом говорить. – Айзек сглатывает и машинально скашивает глаза на лестницу.
– Она переживает за тебя, – говорит Джой.
– Доктор Аббасс?
– Нет, не доктор Аббасс.
– А… – выдыхает Айзек.
– И я ее понимаю, – продолжает Джой. – Мы все за тебя переживаем.
– Я же говорю, я в порядке.
Чувствуя, что эту битву ей не выиграть, Джой оглядывает комнату.
– Ну, хоть убрался, – констатирует она.
Ее взгляд останавливается на магните, которым Айзек пришпилил к холодильнику список. Он замечает – или ему только кажется? – что ее нижняя губа начинает подрагивать. Джой принюхивается, приседает и распахивает шкафчик под раковиной. Внимание Айзека все еще приковано к магниту. Джой постоянно притаскивала со своих юридических конференций халявные сувениры. Айзек предпочитал ручки, Мэри – блокноты. Он почти уверен, что даже на обороте лежащей у нее на столе желтой тетради стоит клеймо какой-нибудь солидной фирмы по банкротству. Безделушек на конференциях Джой хватало: попадались и календари, и брелоки с лазерными указками, и магниты, отлично подходящие для того, чтобы вешать на холодильник всякие списки. Когда Джой становилось скучно, а нудный день тянулся и тянулся, она коротала время у столов с сувенирной продукцией, отправляя фотографии потенциальной добычи в их групповой чат в Ватсапе. Точно, теперь он вспомнил. У них был групповой чат на троих. Они называли себя «Три амигос».