Бо Со – Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности (страница 53)

Но по ходу дела сомнения рассеиваются. В какой-то момент ты вообще перестаешь замечать, что подростки рассуждают о ядерном разоружении. Ты просто слушаешь их аргументы и контраргументы. Получается, ты уже не замечаешь, что перед тобой выступают подростки? Нет. Просто тебя перестает занимать проблема взаимосвязи между аргументом и личностью спикера, его предложившего. Как на театральном представлении, ты просто веришь актеру.

Надо признать, что такое отделение идей от личности – «что» от «кто» – чревато определенными проблемами. В некоторых средах, например в залах судебных заседаний, это неприемлемо. Но в зале для дебатов оно имеет целых три позитивных эффекта. Во-первых, это отделение дает спикерам возможность экспериментировать. Освободившись от необходимости оставаться верными своим убеждениям, мы можем без оглядки «флиртовать» с новыми идеями и способами подачи себя. Традиционные ценности аутентичности и последовательности уступают место таким достоинствам, как умение адаптироваться и изобретательность.

Во-вторых, разделение идеи и личности обеспечивает слушателям возможность увидеть идеи в новом свете. В повседневной жизни мы часто используем идентичность человека для быстрого подтверждения достоверности его взглядов. Обычно это нормально и эффективно. Но это также подталкивает нас, недолго думая, соглашаться с теми, кого мы любим и кому доверяем. Дебаты нарушают эти естественные циклы подкрепления, произвольно меняя говорящих местами. Это дает нам возможность в новом свете пересматривать знакомые идеи – не в последнюю очередь благодаря опыту наблюдения за оппонентом, который отстаивает то, за что на самом деле ратуем мы.

В-третьих, отделение идей от личности того, кто их озвучивает, обеспечивает оппонентов лучшим способом выражения несогласия. Участники дебатов относятся к кейсам соперников максимально серьезно, но при этом крайне редко исходят из того, что их аргументы отражают их идентичность – что они определяют или передают, кто они, какова их человеческая сущность. Сокрушенно качая головой в знак возмущения жестокостью или глупостью идей оппонента, участник дебатов часто шепчет себе под нос: «Слава богу, что меня миновала чаша сия». Он знает, что, если бы ему не повезло при жеребьевке, он запросто мог бы оказаться в таком же незавидном положении.

Результатом всего этого становится атмосфера игры, обычно царящая в помещении для дебатов. Наше эго никуда не девается – ну, у вас же есть знакомые участники дебатов? Просто человек разрывает связи между своим эго и конкретными убеждениями. Участники дебатов выдвигают идеи без оглядки на то, согласуются ли они с их собственными убеждениями в прошлом и будущем. И благодаря этому им намного проще изменить свое мнение. Да, развороты на 180 градусов были и остаются большой редкостью, но многие уходят с дебатов, чувствуя, что вопрос обсуждался сложный и запутанный, что другая сторона представила веские аргументы, что амбивалентность – позиция, которую тоже стоит рассматривать.

Означает ли это, что дебаты подрывают убежденность тех, кто в них участвует? Я так не думаю, но это действительно дает нам иной способ понимания самого термина «убежденность». При традиционном подходе убежденность рассматривается как то, что мы выносим на обсуждение. Альтернатива же заключается в том, чтобы рассматривать ее как то, что мы извлекаем из бурных дебатов. В общем, это скорее ресурс не вводимый, а выводимый. Цель дебатов и споров заключается не в том, чтобы защитить свои текущие убеждения от внешних нападок, а в том, чтобы играть и экспериментировать до тех пор, пока не придешь к новым идеям, достойным твоей поддержки.

Конечно, такое непредубежденное, открытое ко всему новому исследование может привести к более умеренным, скромным убеждениям. Но это будет проблемой, только если сила убежденности отождествляется с экстремальностью ее содержания. Догматические убеждения соблазнительны и всепоглощающи, но при этом очень хрупки. Более взвешенные позиции не такие горячие, зато, как правило, более долгосрочные. Как писал в 1955 году известный тренер по дебатам из Университета штата Айова Крейг Бэрд, здравая убежденность произрастает из зрелых размышлений, и задача дебатов в том, чтобы «способствовать созреванию такого рефлексивного мышления и убежденности»[167].

Впрочем, Бэрд мог сказать и больше. Для философа Джона Стюарта Милля, который развивал многие идеи в соавторстве со своей возлюбленной и сотрудницей Харриет Тейлор, свободные дебаты – единственное, что оправдывает непоколебимую убежденность. Только они придают нам уверенность в том, что наши убеждения могли бы быть опровергнуты, но опровергнуты не были. Откуда же Милль взял эту идею? Одним из тех, кого он считал авторитетом, был Цицерон, в частности, его секрет успеха в суде: «Этот величайший – за исключением еще одного – оратор древности оставил в записях свидетельство о том, что он всегда изучал кейс своего оппонента так же тщательно, как и собственный, если не тщательнее»[168].

Самый очевидный способ использовать эту мощь дебатов в повседневной жизни заключался в том, чтобы… ну да, спорить. Перспектива формальных раундов со случайно распределяемыми позициями сторон в быту представлялась сомнительной, но эта идея начала постепенно набирать обороты в рабочей среде. На свободу ее выпустил легендарный инвестор Уоррен Баффет, который начал нанимать двух консультантов на каждую потенциальную сделку по приобретению. Один должен был выступать за сделку, а другой против, и победитель получал «скажем, в десять раз больше символической суммы, выплаченной проигравшему»[169]. Некоторые аспекты этой идеи переняло даже разведсообщество США. После катастрофических провалов разведки в начале 2000-х эта служба старалась максимально разнообразить точки зрения внутри организации, привлекая, среди прочего, внешних экспертов «для изучения альтернативного взгляда или подхода к проблеме и для споров о плюсах и минусах оценок и суждений, отягощенных неопределенностью и неоднозначностью, то есть для дебатов»[170].

Но чтобы пожинать некоторые из этих плодов, нам вовсе не нужно организовывать дебаты в формальном виде в быту. Например, в моих спорах с родителями самыми удивительными были моменты, когда ситуация выходила за рамки сценария. Мама могла сказать что-то вроде: «Думаю, ты мог бы ответить на это…» или «А с другой стороны…», после чего принималась опровергать собственные идеи. Это обычно побуждало меня неуклюже защищать ее первоначальные утверждения, и в результате мы на какое-то время менялись позициями. А папа, чтобы показать, что еще не до конца определился с мнением о чем-то и хотел бы перепроверить свой аргумент, мог сказать: «А сыграю-ка я адвоката дьявола…» или «Ну, просто как вариант…»

Каждый из этих жестов приоткрывал некоторое пространство между нашими идеями и нашими эго, в котором мы могли проверять свои убеждения и при необходимости изменять их. Это было пространство для игры – редчайшая штука в высококонфликтных ситуациях и, пожалуй, самая в таких ситуациях необходимая.

Обед перед вторыми дебатами в церкви прошел как обычно. Юноши с нарочитой беззаботностью внесли столы в столовую, светлое функциональное помещение, чем-то напоминающее спортзал; люди повзрослее несли стулья и детские креслица. Кухонный конвейер подавал дымящиеся тарелки с рисом и супом к проходу, где стояла другая группа, готовая их принять. Старшие давали инструкции детям, раскладывавшим приборы на столах.

Никто за обедом не обсуждал ни предстоящее собрание, ни собрание на прошлой неделе. Говорили об обычном – детях, политике, работе, – много смеялись над шутками друг друга. Но, по мере того как трапеза двигалась к концу, помещение все больше окутывалось предчувствием надвигающегося мероприятия. Все вроде были по-прежнему заняты беседой и едой, но по глазам прихожан читалось, что мыслями они уже далеко.

На этот раз люди входили в зал для собрания иначе. Не спокойно, а как присяжные, как лица, объединенные одной мрачной целью. Пастор опять прочел молитву о мудрости и доброте. Все знали его как человека стоического, но при каждой паузе, при каждом неуверенном слоге у паствы возникал вопрос: уж не страх ли вкрадывается в его голос?

Дискуссия получилась гораздо содержательнее, чем в прошлый раз. Никто не разменивался на банальности. Люди выслушивали мнения друг друга и прямо на них реагировали; в целом им действительно было что обсудить. Это в некотором смысле несколько усложнило нашу дискуссию, поскольку выявляло различия между людьми и лоб в лоб столкнуло их требования и чаяния. Проще говоря, на том собрании было высказано много идей – самых разных, о теологии, о политике, личного характера, – с которыми другие могли не согласиться. И в какой-то момент, конечно, вспыхнули страсти. Мой папа даже в знак протеста однажды вышел из комнаты.

Но во всех других смыслах разговор шел лучше, чем в прошлый раз. Никого больше не удивлял сам факт наличия конкретного разногласия; люди изначально пришли на собрание, ожидая бурных дебатов. Выступавшие редко шли на реальные уступки, если шли вообще, но признавали пункты, по которым другие могли с ними не согласиться, и старались упредить свои опасения. Слышались даже речи о «средней позиции» и «необходимости приспосабливаться».