Бо Со – Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности (страница 44)
В дебатном обществе в тюрьме Норфолка команды готовились к соревнованиям с местными университетскими командами, еженедельно проводились турниры между заключенными. Темы варьировались; тут были и политика («Обязательная военная служба или отказ от любой военной подготовки?»), и история («Какова истинная идентичность Шекспира?»), и даже диетология («Следует ли кормить младенцев молоком?»). Смотреть дебаты сходились по несколько сотен зрителей. Литтл позже описывал свой первый раз как своего рода крещение.
Но скажу вам, что тут, в тюрьме, участие в дебатах, выступление перед толпой было для меня не менее волнующим, чем открытие знаний путем чтения. Стою я там, лица обращены ко мне, слова вылетают из моего рта, а мозг тем временем уже ищет, что лучше всего сказать дальше и как мне склонить их на свою сторону, сделав все правильно… и я выиграл те дебаты; а стоило мне начать, и пошло-поехало[124].
Литтл как участник дебатов рос вместе со своими товарищами по команде. В декабре 1951 года команда Норфолка впервые выступила в международных дебатах против команды из Оксфордского университета. Надо сказать, в битвах с командами колледжей у заключенных был весьма достойный послужной список – тридцать четыре победы и четырнадцать поражений. Но британцы, для которых Норфолк стал последней остановкой за два с половиной месяца победного тура по американским университетам, несомненно, были очень крепким орешком. Литтла накануне дебатов перевели обратно в Чарлстаун, и роль отрицающей стороны в теме создания национальной службы здравоохранения досталась Мурдо Грабителю и Биллу Предъявителю фальшивых чеков. Судьи присудили победу Норфолку со счетом 3:0. «Знаете, а они необычайно хороши»[125], – признался позже один из участников того раунда Уильям Рис-Могг из оксфордской команды (позже редактор The Times и отец британского консервативного политика Джейкоба Риса-Могга).
Примерно через восемь месяцев после тех дебатов Литтл был условно-досрочно освобожден из тюрьмы. К этому времени он взял себе новое имя: Малкольм Икс.
В своей дальнейшей карьере проповедника и активиста – сначала в религиозно-националистической афроамериканской организации «Нация ислама», а затем как свободный художник – Малкольм во многом полагался на навыки ведения дебатов. Ратуя за расовый сепаратизм и выступая против ненасилия, он приводил противникам убедительные аргументы. Он бросал им вызов в университетских кампусах, на радио, по телевидению. «Малкольм почти всегда выигрывал в этих дискуссиях, по крайней мере в глазах толп, которые на них присутствовали, – отмечает один из его биографов. – Он защищал [свой кейс] с какой-то мрачной нравственной яростью»[126].
Когда люди спрашивали, как он научился так мощно выступать, Малкольм Икс приписывал это времени, проведенному в тюрьме, и, в частности, влиянию одного человека: «На самом деле все началось еще в тюрьме Чарлстаун, когда Бимби впервые заставил меня позавидовать багажу его знаний». Но иногда, размышляя о странных поворотах своей жизни, он вспоминал другой момент, более ранний и с другим наставником: «Я часто думал, что, если бы мистер Островски поощрил меня в моем стремлении стать юристом, я, наверное, был бы сегодня одним из представителей профессиональной черной городской буржуазии; потягивал бы себе коктейли и выдавал себя за выразителя чаяний местного сообщества»[127].
Тюремное дебатное общество в Норфолке, надо сказать, тоже процветало. До момента, когда тамошняя команда в 1966 году прекратила свое существование, на ее счету было сто сорок четыре победы и всего восемь поражений от команд колледжей, включая победу над канадской командой во главе с музыкантом Леонардом Коэном. В 2016 году группа заключенных возродила общество и снова начала готовить команды к соревнованиям. Джеймс Киоун, один из участников дебатов в Норфолке, спустя пятьдесят лет сказал о первых публичных дебатах в тюрьме: «Для меня это было гуманизирующее событие… Оно показало, что у нас есть свое место в этом мире, есть голос, нам есть чем поделиться с другими»[128]. Так что образовательный процесс в Норфолке возобновился.
В последнюю неделю мая 2017 года, когда то палило солнце, то шел проливной дождь, подошла к концу очередная глава моего образовательного процесса. Родители прилетели из Сиднея на мероприятие, известное в Гарварде и во многих американских колледжах как выпускная церемония. Прибыла из Сиэтла и моя любимая тетушка. Всю неделю я таскал их на разные прогулки осматривать достопримечательности Бостона: парк Фенуэй, Музей Изабеллы Стюарт Гарднер, Китайский квартал. Но родителям, судя по всему, куда больше нравилось сидеть в моей комнате и общаться с моими друзьями, чтобы получить более полное представление о жизни, которую я вел в последние четыре года.
Вечера я проводил с друзьями в мрачном андеграундном пабе Grendel’s Den, обсуждая непомерное количество тем за явно несоразмерным количеством выпивки. Львиная доля нашей группы после выпуска направлялась в крупные американские города, например Нью-Йорк и Сан-Франциско, но мы с друзьями решили раскинуть свои сети пошире. Я в августе уезжал в Пекин как стипендиат Шварцмана; Фанеле ждала работа консультантом в Атланте; Ионе надо было окончить еще один семестр, после чего он собирался в Мадрид. Наши жизненные пути расходились в разные стороны, и это служило нам лишним напоминанием о том, что естественное состояние во взаимоотношениях любых двух людей – обособленность, а не единение.
В тех нередко затягивавшихся до ночи беседах мы с друзьями часто рассуждали о том, чему на самом деле научились за последние четыре года. С учетом весьма серьезных требований и обязательств реального мира содержание нашего гуманитарного образования казалось нам серией непоследовательностей: политические теории признания, история сексуальности, романы Томаса Харди.
И церемония вручения дипломов, проходившая в четверг, 25 мая, только обострила некоторые опасения. Несмотря на ливень, зрелище это – с демонстрацией регалий, важными речами с щедрым вкраплением латыни и песнопениями перед тридцатипятитысячной толпой – было поистине ослепительным. Вид Джуди Денч и Джеймса Эрла Джонса – звезд, удостоенных чести быть представленными в американском Зале актерской славы, – в окружении университетской администрации и химиков вызвал у присутствующих волну возбуждения и восторга. А во второй половине дня Марк Цукерберг рассказал нам о будущем технологий и демократии.
Та церемония четко показала, что наши дипломы имеют высокую рыночную стоимость – они включают нас в компанию знаменитостей и предоставляют платформу для выражения своего мнения о будущем технологий и демократии. Стоя в безликой толпе, я размышлял об огромном разрыве между этой внешней ценностью и истинным содержанием нашего образования – тем недопониманием, теми периодами смятения и долгими вечерами в библиотеке, которые так и не принесли мне удовлетворения.
Некоторое утешение я находил в том, что в моем распоряжении есть еще одна, так сказать, взлетно-посадочная полоса. Но перед переездом в неизведанный Китай мне еще предстояло закончить дела на хорошо знакомой мне территории: через несколько месяцев я в качестве тренера должен был готовить национальную сборную Австралии к чемпионату мира по дебатам среди школьников в Индонезии на Бали. Фанеле тоже принимал в этом участие, он должен был тренировать сборную США, и на какое-то время это стало нашим последним совместным времяпровождением.
Большинство участников дебатов уходят на покой дважды. Сначала они перестают участвовать в соревнованиях. Потом, еще через какое-то время, они отказываются от этого занятия полностью, не участвуют в нем ни в качестве судьи, ни в качестве волонтера, ни в качестве тренера. Поскольку большинство турниров проводятся для школьников и студентов, в основном в первый раз уходят на покой лет в двадцать пять. А вот время второго ухода сильно варьируется. Некоторые откладывают этот момент, сколько могут.
Чемпионату на Бали предстояло стать моим вторым и последним уходом из мира дебатов. Хотя совет просил меня остаться и еще разок побыть тренером сборной Австралии, я твердо решил, что ухожу. Последние двенадцать лет я не знал никакой жизни вне мира состязательных дебатов. Пять из них я тренировал юных участников: в своей бывшей школе, в Гарварде и в школах и летних лагерях по всему миру. Мне по-прежнему очень нравилась эта работа, но потенциальные издержки раннего ухода казались мне мизерными по сравнению с уходом затянутым. Я твердо решил, что мое время пришло.
Итак, в третью среду июля, после нескольких спокойных недель отпуска дома с родителями, я сел на рейс в Индонезию и полетел на свои последние дебаты. Несколько рядов пассажиров, явно летевших тем вечерним рейсом из Сиднея на Бали отдыхать, еще до видео о безопасности в полете заказали напитки. Их возбуждение было чуть ли не осязаемым, равно как и их желание по максимуму использовать отпуск, который, как известно, имеет обыкновение, едва начавшись, заканчиваться. Раньше я планировал еще раз просмотреть в полете расписание тренировок на предстоящую неделю, но теперь решил присоединиться к вечеринке.