Бо Со – Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности (страница 43)
Б
Уже сойдя с самолета около десяти вечера, забрав багаж и приготовившись к встрече с бостонской ночью, я прочитал в телефоне прогноз New York Times – речь шла о 95-процентной вероятности победы Дональда Трампа[112]. Автобус транспортной компании Silver Line вез нас в центр Бостона медленно и с долгими стояниями в пробках, но больше ничто в мире не казалось мне таким же стабильным.
После выборов три раунда президентских дебатов стали для СМИ богатейшим источником для демонстрации страшной поляризации современной политики (и сопутствующих этому уродств), породив массу мемов.
«Плохие парни»[113]
«Ты марионетка»
«Ох и неприятная женщина»
На протяжении всей той кампании политики-эксперты критиковали сам формат дебатов. «Смесь зрелищности и жалоб, упрямства и неуместности» – так описала зрелище одна журналистка[114]. А один политолог вообще предложил полностью отказаться от такого формата и заменить его телевизионными «кризисными симуляциями»[115].
Я раньше не верил, что дебаты могут отменить, но теперь, после самых противоречивых выборов в истории страны, учуял еще большую опасность: что люди откажутся от самой возможности споров, причем не только на уровне общенациональной политики, но и в обычной жизни. Это было бы поистине невосполнимой потерей, порожденной скорее отчаянием, чем возмущением, скорее бесконечной усталостью, нежели гневом.
В беседах с друзьями я пытался донести до них, что у споров как у диад совсем другой регистр, что их участники могут говорить не только искренне и страстно, но и вежливо и вдумчиво. Я говорил об этом убежденно и уверенно, но в глубине души меня мучили сомнения, найдем ли мы в себе силы возвысить и усилить этот другой голос. И в такие моменты я находил утешение в самом неожиданном источнике.
Спустя двадцать лет после написания
Так вот, к старости Шопенгауэр еще больше уверился в том, что люди обнаруживают в споре не только «свою умственную отсталость, но и… моральную испорченность». Он писал, что не намерен пересматривать этот образец, но более настоятельно призвал бы «избегать споров с обыкновенными недоумками», ведь «исход неизменно отвратителен»[117]. Мы можем пытаться с кем-то поспорить, но, как советовал Шопенгауэр, «едва заметив в его возражениях любые признаки упрямства, должны немедленно прекратить спор».
И все же даже в пучине такого цинизма великий философ не мог не оставить эту дверь приоткрытой. «Любой, кто не принимает здравых доводов оппонента, демонстрирует ум либо слабый, либо являющийся таковым косвенно, ведь ум этот подавляем господством желания, – пишет он. – И поэтому спорить с таким человеком следует, только когда
Мне показалось, что сказано прямо в точку. Мы, граждане,
У древних греков боги, как известно, обычно «шли в парах». Зевс был богом неба, а его брат Аид – богом подземного мира. Аполлон – бог Солнца, а его сестра Артемида – богиня Луны.
У богини Эриды тоже была сестра, богиня гармонии и согласия; греки называли ее Гармонией, а римляне – Конкордией. Она встречается в мифах нечасто и никогда не соперничает с Эридой.
Однако Гесиод, древнегреческий поэт, имя которого означает «тот, кто излучает голос», видел эту ситуацию иначе. Он писал, что на самом деле были две богини и обеих звали Эридами. Первая приносила войны и жестокие раздоры, а вторая – споры и конфликты, «гораздо более благоприятные для человека»[118]. Например, вторая, доброжелательная богиня «способна понудить к труду и ленивого», заставляя людей конкурировать с соседями. Гесиод считал такое соперничество весьма полезным для людей.
Словом, древние мифы говорят нам, что противоположность плохого спора – не согласие, а скорее умение правильно выразить несогласие. Пока, судя по всему, в нашем мире безраздельно царит первая, темная Эрида. Однако урок прошлых тысячелетий учит нас тому, что борьба между хорошими и плохими спорами – и импульсами, порождающими и то и другое, – ни для одной из сторон не закончилась. Подобно любым насыщенным дебатам, эта борьба продолжается.
Глава 7. Образование: как воспитать граждан
К концу седьмого класса Малкольм Литтл развернул свою ситуацию на 180 градусов. Последние несколько лет выдались для парня невероятно трудными. Он потерял отца и своими глазами видел, как мать пережила сильнейший нервный срыв. Его постоянно отстраняли от занятий в школе Плезант-Гроув в Лансинге; он то и дело оказывался замешанным в мелких преступлениях. Но теперь, на пороге 1940-х, в старшей школе Мейсона, Литтл взялся за голову и начал обретать почву под ногами. Он находился под опекой государства и был единственным афроамериканцем в своей компании. Он также был избранным президентом класса и лучшим в нем по успеваемости.
Но потом буквально за год все пошло наперекосяк. Любимыми предметами Литтла были история и английский язык. «Математика не оставляет места для спора, – вспоминал он позже. – Если ты ошибся, значит, так тому и быть»[119]. Проблемы начались именно на любимых уроках. Литтл уже давно не слишком хорошо относился к учителю истории мистеру Уильямсу из-за его привычки рассказывать в классе расистские анекдоты, но учителю английского мистеру Островски парень доверял. И потому, когда тот давал ему жизненные советы, слушал очень внимательно.
Островски: Малкольм, тебе следует подумать о своей будущей карьере. Ты об этом думал?
Малкольм: Ну да, сэр, я тут подумал, что, наверное, хочу быть юристом.
Островски: Малкольм, одно из главных требований в жизни – всегда стараться быть реалистом. Не пойми меня превратно. Мы все здесь тебя любим, ты это знаешь. Но ты должен быть реалистом и не забывать о том, что ты [тут идет неполиткорректное слово, обозначающее афроамериканца]. Стать юристом – это нереальная цель для [опять то же слово]… Почему бы тебе не заняться, скажем, столярным делом?[120]
Литтл никак не мог забыть тот разговор. Он снова и снова проигрывал в уме этот момент, напоминая себе, что тот же мистер Островски всегда поддерживал других ребят в их самых амбициозных устремлениях. «Я был умнее почти всех этих белых детей, – рассказывал Литтл позже. – Но, видимо, я был недостаточно умен в их глазах, чтобы стать тем, кем мне хотелось»[121]. После того разговора подросток ушел в себя. И отказывался кому-либо объяснять, что на него нашло.
Окончив восьмой класс, Литтл в ту же неделю сел в автобус компании Greyhound, шедший в Бостон. Он поехал к своей сводной сестре Элле и несколько следующих лет трудился на разных черных работах; он опять связался с дурной компанией и по уши запутался в проблемах. В школу Литтл больше не вернулся.
В феврале 1946 года двадцатилетний Малкольм Литтл прибыл в тюрьму штата в Чарлстауне для отбывания десятилетнего срока за кражу со взломом и сопутствующие обвинения. Он стал заключенным номер 22843, но вскоре из-за его неприязни к религии к нему прилипло прозвище «Сатана».
Там, за решеткой в Чарлстауне, Литтл попал под влияние другого заключенного. Джон Элтон Бембри, или Бимби, был одного роста с Малкольмом (под два метра) и имел кожу такого же относительно светлого красноватого оттенка, но в остальном эти два парня были совершенно не похожи друг на друга. Если Литтл был склонен к злобным, полным ругани громким высказываниям, то Бимби с потрясающим красноречием и изысканностью изъяснялся на любые темы, начиная от коммерции и заканчивая произведениями Генри Дэвида Торо. Если Бимби повышал голос, его слушали даже охранники. «Мой стиль звучал по сравнению с его совсем слабо, и он ни разу не использовал ни единого нецензурного слова», – вспоминал Литтл[122].
Бимби – его эрудиция, его красноречие – оставался примером для Литтла и после того, как его в 1948 году перевели в Норфолкскую колонию. Норфолк задумывался надзирателем-реформатором как образцовое тюремное сообщество, и Литтл с удовольствием воспользовался предлагаемыми там образовательными программами и богатой библиотекой. Он старательно переписывал слова из словаря, начиная со слова aardvark