Бо Со – Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности (страница 26)

Ну, что бы вы записали, слушая такой текст? Проблема в том, что это чисто описательный отрывок. Каждое из содержавшихся в нем утверждений в целом поддерживало вывод автора, но не каждый требовал отдельной реакции. Например, оспаривать, что помещения для содержания животных всегда грязные, означало бы в какой-то мере отойти от сути.

Я еще на школьных дебатах научился, что в таком случае правильнее всего выделить и изолировать основное утверждение. Для этого надо принять заключение оппонента («Мы все должны быть веганами»), добавить союз потому что и задать себе вопрос: как спикер мог бы закончить это предложение? Данный подход позволил мне выявить два ключевых аргумента, скрытых в прочитанном нам отрывке.

Мы все должны быть веганами, потому что…

…животные содержатся в ужасающих условиях

…животных умерщвляют недопустимо жестоким способом

Использовать эту сложную версию восприятия текста на слух в реальном времени было трудно. Дэниел скороговоркой зачитал с дюжину аргументов, а мы, первокурсники, старались не отставать. Некоторые ребята строчили невероятно быстро, протыкая листы тетради фломастерами. Другие выбрали нормальный рабочий темп, стараясь не терять хладнокровия, даже когда начали явно отставать. Час минул в духе экзамена в школе для секретарей, и его никто из нас не сдал. «Что ж, повторение – мать учения», – сказал Дэниел, направляясь к двери.

Пересекая темный и ветреный двор по пути в общежитие, мы с Фанеле изливали друг другу недовольство. То, что ценилось в этом союзе, казалось, полностью противоречило нашему видению дебатов; мы воспринимали их как занятие экспансивное, страстное, даже сексуальное. Расставаясь тем вечером, мы нашли некоторое утешение в идее, что этот первый месяц был наверняка просто репетицией. «Зубрежка есть зубрежка, а дебаты есть дебаты», – сказал тогда Фанеле. Первый турнир нового сезона Американской ассоциации парламентских дебатов (соревнования будут проводиться еженедельно по всей стране в течение года) был запланирован в Колумбийском университете Манхэттена на конец недели.

20 сентября в пятницу, в полдень, мы с Фанеле завернули с Бродвея направо и остановились, чтобы оглядеться. В нескольких шагах от нас внушительные кварталы зданий из красного кирпича уступили место огромной площади, кишащей жизнью. После пяти часов в автобусе прически наши были далеки от совершенства, да и одежда порядком помялась, но сейчас, в потоках освежающего бриза, мы почувствовали, что дух наш возрождается.

Стоя на невысокой лестнице, ведущей к дверям главной библиотеки, Фанеле сфотографировал ионические колонны и бирюзовые крыши. Затем он приобнял меня за плечи и сказал, что наше время пришло.

Атмосфера в генеральной ассамблее – известный термин для обозначения любого большого зала, где участники дебатов ждут начала следующего раунда, – была напряженной; в воздухе пахло застоявшимся кофе. С сотню студентов университетов со всех концов США толпились в тепле помещения, обмениваясь последними сплетнями и всякими идеями. Мы с Фанеле приткнулись у черного входа, не решаясь вступать в разговор и боясь далеко уходить.

В первом раунде мы схлестнулись с парой нервных первокурсников из Суортмора, гуманитарного колледжа из Пенсильвании. Эти ребята – миниатюрный парень в огромных очках и девушка, постоянно что-то свирепо бормотавшая себе под нос, – уверенно направились в отведенную нам комнату в соседнем здании, мы последовали за ними. Когда мы расселись за главным столом в этом небольшом помещении для семинаров, я почувствовал нервозность, которой не испытывал перед дебатами вот уже несколько лет. Но как только первый спикер наших оппонентов, поправив очки, принялся читать кейс о запрете использования военных дронов, я почувствовал, что тело мое быстро включается в привычный ритм.

Мы тот раунд выиграли и до теперешнего дня легким парусником плыли по волнам соревнований, уверенно одерживая победу за победой в дебатах на самые разные темы, начиная с оплачиваемых отпусков по уходу за ребенком и заканчивая свободной торговлей. Обычно среди участников дебатов принято действовать на первых порах полегче, скрывая от соперников свою истинную силу и выжидая, а мы с Фанеле мчались в прямо противоположном направлении. Мы с ходу продемонстрировали все приемы, которым нас когда-либо учили, – от ответа на четыре базовых вопроса до создания убийственных точек информации, – и перед аудиторией из трех, а то и двух человек выступали так, будто это огромная толпа слушателей.

Позже тем вечером, уже часов в одиннадцать, за куском дешевой пиццы и стаканом теплой газировки мы позволили себе насладиться самодовольством. Счет наших побед и поражений – 4:0 – гарантировал нам место в финальном раунде. Покончив с ужином, мы в страшном возбуждении, безудержно фантазируя и высказываясь довольно жестко, вывалились из ресторанчика и спустились по Амстердам-авеню к общежитию, где жил приятель Фанеле, который расчистил у себя в комнате на полу немного места и пустил нас переночевать.

Следующее утро, темное и пасмурное, прошло под барабанную дробь неуклонно накалявшихся страстей. Мы с Фанеле выиграли последний предварительный раунд, затем победили в одной восьмой финала, где нашими соперниками была весьма авторитетная команда старшекурсников из Университета Брауна. И каждый результат был серьезным шоком для тревожного организма, который представляет собой любой турнир по дебатам. Между раундами мы с Фанеле важно расхаживали под музыку по коридорам у генеральной ассамблеи, немного выкаблучиваясь перед публикой, изучавшей нас с почтительного расстояния.

Часа в два сквозь стены до нас донеслось объявление о начале четвертьфинала. «Четвертьфинал состоится в комнате EG014. Утверждающая сторона: Гарвард. Отрицающая сторона: Бэйтс. Судьи: Коннелли, Гессе, Гош». Когда мы с Фанеле входили в общий зал, чтобы забрать свои вещи, толпа расступалась, давая нам пройти. А пока мы спускались на цокольный этаж, старшие ребята из союза дебатов нашего колледжа, многие из которых уже вылетели из турнира, подбадривали нас и засыпали ценными советами: «Давайте, покажите им, где раки зимуют», «Не забывайте искать альтернативы», «Дышите глубже!»

В комнате EG014 пахло как в котельной, и температура была примерно такой же; но, к счастью, это была не котельная. В спертом пространстве теснилось более тридцати человек, большинство из них мы видели впервые. Они, вытянув шеи, смотрели, как мы входим в комнату. Наши оппоненты из Бэйтс-колледжа, гуманитарного колледжа из штата Мэн, уже сидели за столом и были заняты делом: очаровывали судей словесным попурри из самоуничижительных шуток, комплиментов и остроумных замечаний. Более напористая из этой пары, высокая девушка с ирокезом, Дана, поприветствовала нас притворным зевком и раздосадованным «Ну наконец-то…».

Вскоре в комнате воцарилась полная тишина, и я встал лицом к слушателям.

Тема была такой: «Движения за социальную справедливость должны ратовать за изменения через суды, а не через законодательные органы». Оглядывая лица в толпе, многие из которых сильно раскраснелись от волнения, я напомнил себе, что мне нужно потрясти аудиторию с самого начала. Ведь если разрекламированная команда не оправдывает ожиданий, толпа обычно отворачивается от нее с бешеной скоростью. И я, окинув публику стальным взглядом, начал.

«Задержка в правосудии – это, по сути, отказ в правосудии. Ведь пока трусливые политики, вставшие на колени перед алтарем щедрых пожертвований и охваченные идеей увековечивания собственного имени, решают судьбу тех, кому слишком долго отказывали в правосудии, ужас отвержения и равнодушия познает уже следующее поколение».

Тут я почувствовал в аудитории некое шевеление. Сначала я решил, что мне показалось, однако шум нарастал. «Сегодня, в период „глубокой заморозки“ нашей политики, последним бастионом надежды остаются суды, – провозгласил я. – И мы в огромном долгу перед этим важнейшим защитником нашей демократии». Подавленный смешок в одном из углов комнаты сначала перерос в довольно громкое хихиканье, а потом стих. В этот короткий миг я словно унесся в открытое море и, только доковыляв до своего места, совершенно измочаленный и влажный от пота, опять почувствовал под ногами твердую землю.

Затем встала Дана. Пока она шла к кафедре, я по ее зеленым глазам понял: ей есть что сказать. Девушка разложила свои записи на трибуне и с улыбкой спросила, все ли готовы ее услышать. Голос ее звучал расслабленно, но при этом все равно весьма напористо: «Что это вообще сейчас было? – Тут она выдержала долгую паузу, подождав, пока публика успокоится на местах. – Да, у этих ребят отлично подвешен язык. Звучат они хорошо, но смысла в том, что они говорят, не так уж и много. Это же сплошная риторика. Подумайте об их аргументе о том, что суды обеспечивают нам социально значимые, прогрессивные результаты. Справедливость, равенство, демократия. Ну да, ну да… А разве они предоставили хоть какие-то реальные причины, почему мы можем без опасений отдать свое будущее в руки назначаемых политиками элит, которые к тому же обязаны руководствоваться в своих решениях прецедентным правом?»