Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 96)

— Хор-роша заинька, — нахваливала медсестра, ворочая меня на кровати. — Разрабатывай связоньки, тренируй голосок.

После массажа я чувствовала себя выжатой тряпкой и сразу засыпала.

Меня накачивали лекарствами всех форм: в виде таблеток, поскольку я могла глотать; в виде растворов и сиропов; в виде внутримышечных и внутривенных уколов и даже в виде свечек. Назначение препаратов состояло в том, чтобы восстановить, поддержать и развить потерянные возможности организма — улучшить мозговое кровообращение, стимулировать работу нервной системы и укрепить сердечнососудистую.

Со мной работал логопед. Щуплый дяденька с прилизанными волосами и острым носом, похожий на маленькую птичку, приходил с неизменной черной папкой под мышкой и заставлял трудиться над артикуляцией, выжимая из меня правильное произношение. После занятий язык болел, и я вредничала и капризничала.

— Это хор-рошо, — говорила Эр. — Значит, пошла на поправку заинька.

Ежедневные просмотры на экране вошли в обязательную программу. Каждый раз сеансы были различными по тематике и длились, пока мне не надоедало. Например, на меня обрушивалось штормящее море, шум гальки бередил уши, мокрая соленая пыль долетала до кровати, а запах выброшенных на берег водорослей раздражал обоняние. То мне подсовывали горы, покрытые лесами, то тропические джунгли, то подводный мир с косяками экзотических рыб и яркими кораллами. И в заключение обязательно показывали подборку фотографий с Мэлом. В такие моменты я смотрела на экран, не дыша.

Обязательными стали и сеансы музыкальной терапии. Мне дозволяли слушать легкие расслабляющие мелодии, и общая суть заключалась в настраивании на положительные эмоции.

— Негатив нам не нужен, — заключил мой лечащий врач Улий Агатович. Он был невысок, имел глубокие залысины, реденькие русые волосы, курносый нос и приличный животик, который носил с достоинством. От мужчины за километр фонило оптимизмом.

— Ну-с, как поживает наша больнушечка? — начиналось утро после обычных приветствий.

— Н-нормально, — отвечала я.

— Что значит "нормально"? Посчитаю, что моя миссия завершена, когда услышу: "Замечательно! Волшебно! Восхитительно!"

Помимо массажа обязательными стали сеансы электростимуляции мышечных тканей под контролем Эм или Эр. Меня обтирали антисептическими растворами и смазывали от пролежней.

А потом настал день, когда я поднялась с кровати и пошла. Не самостоятельно, конечно, а при поддержке Эм и Эр с двух сторон. Ноги дрожали, голова закружилась, и в глазах потемнело, но вскоре зрение вернулось. Мы проковыляли втроем по проходу между кроватями и повернули обратно, а уже через час я потребовала костыли.

В стационар периодически приходили гости — коллеги Улия Агатовича. Они рассматривали меня как удивительную зверушку, и их интерес злил.

— Не хочу! — сказала в очередной раз, когда доктор пришел с тремя учеными мужами.

— Конечно, конечно, — засуетился он и выпроводил седовласых академиков за дверь. Улий Агатович руководствовался принципом: "Прочь отрицательные эмоции!"

Помимо ученых товарищей обо мне не забывали и другие. Каждое утро в стационаре появлялись пышные красочные букеты в корзинках, увитые роскошными ленточками. Поначалу доктор запретил пахучие цветы, но убедившись, что у меня нет аллергии, дал разрешение.

Как-то он сказал:

— Душечка-больнушечка, приехал ваш батюшка. Не хотите повидаться с ним?

У меня есть отец, и он приехал ко мне! Он ждет в медпункте и зайдет в стационар! О чем нам говорить?

Не помня толком о родителе, я почему-то решила, что он обвинит меня и начнет оскорблять. Нет, не хочу! — закрыла лицо руками и замотала головой.

Участившийся писк прибора наглядно показал Улию Агатовичу о моем нежелании встречаться с отцом.

— Ничего, ничего, — начал успокаивать доктор. — Всему своё время. Как пожелаете, так и будет. Нам нужны только приятные переживания. Жаль, что я ввел вашего батюшку в заблуждение. Впредь буду сперва советоваться с вами. Не волнуйтесь и отдыхайте, а я расскажу ему о наших достижениях.

Ну и пусть доктору неудобно перед отцом. Хорошо, что Улий Агатович проповедовал лечение положительными эмоциями.

Я освоилась на костылях и скакала по стационару туда-сюда, успевая украдкой от медсестер перемещаться самостоятельно, держась за спинки кроватей.

Доктор занялся моим интеллектом, точнее, восстановлением навыков, умственных познаний и воспоминаний, а также исследовал органы чувств. К примеру, он предлагал к дегустации бесцветные желейные массы в одинаковых кюветках, чтобы определить вкус того или иного желе. Улия Агатовича определенно приводило в восторг, что я различаю холодное и горячее, острое, сладкое, соленое и кислое.

Он исследовал диапазон моего обоняния и слухового восприятия, проверил остроту зрения и распознавание цветов. Для доктора оказалось важным не только то, что я отличаю красный цвет от зеленого, но и называю их своими именами. Красное — это красное, а розовое — это розовое, и никак не зеленое или синее.

Могло показаться смешным, но мы занялись элементарным счетом, сложением, повторением алфавита, и Улий Агатович расцветал на глазах. Да и я удивлялась тому, сколько умных вещей сокрыто в моей голове.

Мужчина приносил разнообразные иллюстрированные атласы, и я вспоминала названия растений, ягод, фруктов, овощей, животных, птиц, рыб, географические названия, исторические термины.

Потом доктор принес перо и бумагу, и я начала писать — криво, как курица лапой, но, тем не менее, что-то карябала. Улий Агатович задавал примеры и диктовал, я решала и писала. Он заставлял читать, начав с детских сказок и заканчивая техническими текстами. Постепенно, но неуклонно мы ползли вперед, и доктора распирало от гордости.

Он сдержал обещание, и без моего разрешения посторонние не приходили в стационар. Уж не знаю, делился ли Улий Агатович достижениями со своими коллегами, и когда он успевал это делать, потому что мужчина находился целый день подле меня, и мы расставались лишь на ночь.

— Уникально и бесподобно, — сказал как-то доктор, проверив решенную задачу по геометрии. — Больнушечка моя, вы — бесценная драгоценность в моей медицинской практике.

— Неужели правильно? — удивилась я.

— В корне неверно, но не имеет значения. Главное, развилось абстрактное мышление!

Теперь реабилитация продвигалась гигантскими скачками, и мне некогда было подумать о чем-то другом. Извилины, поначалу туго соображавшие, постепенно закручивались, и если раньше, чтобы ответить на элементарный вопрос, уходила минута, а иногда и больше, то теперь я справлялась гораздо быстрее. Улий Агатович перешел к логическим задачам с подвохами.

Отдельной темой для разговоров стали воспоминания. Поначалу память подбрасывала мне отрывочные образы. Например, я еду в машине, которая освещает фарами дорогу. Вокруг темно, а за рулем Мэл, и он везет на… цертаму*, - выговорила с запинкой чужое и странное слово. Или иду по заснеженной улице и заглядываю в окна домов. Это мы с Аффой пошли в первый раз в квартал слепых перед Новым годом.

Каждое новое воспоминание тянуло за собой цепочку других, сотрясая заслон в памяти и образуя трещины, которые постепенно разрастались. Через щели в трещинах текли ручейки, подмывавшие преграду.

Аффа — моя соседка по общежитию. Мы познакомились, когда я перевелась в институт, и мне выделили комнату. В памяти замелькало наше соседство, поход в клуб, тренировки перед приемом, поездка за покупками, ссора из-за Мэла, перемирие после гибели Радика…

Ужас! Мысли разбегались как тараканы! Перескакивали кузнечиками — не поймать.

Вива, "Лица года", переулок Первых Аистов, работа в архиве… Боже, голова скоро лопнет как перезревший арбуз!

Доктор, заметив отрешенный вид своей пациентки, сделал кое-какие выводы и сократил часы умственных нагрузок, чтобы дать мне возможность разобраться в воспоминаниях и упорядочить их.

В голове крутился сумбурный ералаш. Обрывки прошлого теснились, наползали друг на друга, перекрывая. Безуспешная попытка разволновала и рассердила, и на торопливый писк прибора появилась Эм.

— Что вас беспокоит? — присела на кровать и, взяв мою ладонь, начала поглаживать.

Заботливое участие и ласковые успокаивающие движения погасили возбуждение. Наверное, медсестер учат психологии, — подумала я, глядя на Эм. Она могла быть моей мамой. Стройная, подтянутая, неизменно спокойная, со стальной выдержкой, Эм с ласковой улыбкой меняла подо мной обмоченную простыню и выслушивала сумбурную речь о разрывающих мозг воспоминаниях.

— Продвигайтесь вперед небольшими шагами. Не торопитесь, — посоветовала медсестра. — Выбирайте из памяти постепенно. Сначала детство. Родители, близкие, собака или кошка. Может быть, хомячок. Школьные друзья. Затем юность. Первая влюбленность. Интересы.

Когда Эм ушла, снабдив мой организм плановой порцией таблеток, уколов и сиропов, я улеглась, хорошенько взбив подушку. В окне отражались вечерние лампы и огоньки приборов. Оконное стекло показало кровать и меня на ней, укрытую одеялом.

Какими ветрами меня занесло в стационар? Что произошло?

Я начала вспоминать — неспешно, выискивая в памяти обрывки детства и постепенно двигаясь дальше, как посоветовала Эм. Шаг за шагом крутилось веретено, и события прошлого выстраивались одно за другим. Иногда мысли порывались нестись вскачь, но я их осаживала.