Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 95)
— Что происходит? — спросила я у неё.
Вместо ответа Аффа встала, открыла створки окна и пропала в нем.
— Viva*! — раздался голос, от которого заходили ходуном стены. Квартира напоминала кукольный домик, чью крышу вот-вот снимут огромные руки и вытащат меня как игрушку.
Стены рушились, и обломки разлетались в стороны. Пустота наступала, поглощая пространство. Скоро она подберется и ко мне.
Навстречу приближался Егор, но он не видел меня. Парень прошел мимо, оглядываясь по сторонам.
— Где ты? Dictimi in mai*, - повторял без конца. — Dictimi in mai*.
Он остановился и вытянул наугад руку. Подобравшись на цыпочках, я нерешительно прикоснулась к его ладони, и меня потянуло, засасывая в воронку.
Борись! Дыши! Проснись! Вспомни! Живи! — хлестали бичом приказы.
В груди нарастала острая боль. Она наматывалась в клубок, который распирал ребра и сдавливал легкие.
— Вернись ко мне, — твердил голос. — Вернись!
Боль расползалась, угрожая лопнуть перезревшим гнойником.
Сконцентрироваться. Собраться. Вернуться.
Клубок рос. Он раздувался и разрастался, пульсируя, точно живой, и, напрягшись, вдруг… вытолкнулся, выстрелив. Чужое исторглось без остатка, и в теле воцарилась непривычная легкость.
Я открывала рот как рыба, выброшенная на берег. Хрипы, кашель — меня выворачивало наизнанку.
Замелькали тени, послышались звуки, открылись глаза…
________________________________________________________
сertamа*, цертама (пер. с новолат.) — состязание, соревнование, как правило, нелегальное
defensor *, дефенсор (перевод с новолат.) — защитник
Ашшавара аба — поцелуй смерти
Dictimi in mai, диктими ин май (перевод с новолат.) — вернись ко мне
Viva*, вива (перевод с новолат.) — живи
Аrredi*, арреди (перевод с новолат.) — борись
Spirari*, спирари (перевод с новолат.) — дыши
Memori*, мемори (перевод с новолат.) — вспомни
Experizi*, эксперизи (перевод с новолат.) — проснись
23. Жизнь разнообразна и удивительна
Жила-была кукла. У нее сгибались руки, ноги и умели закрываться глаза.
С куклой играли. Ее кормили, расчесывали, умывали, ворочали и переодевали, укладывали спать, пели песни или разговаривали. Последнее не суть важно — главное, ласковые интонации, с которыми обращались к кукле.
В основном, играли двое, но приходил и третий. И играли они в больницу, — однажды поняла кукла. Непонятно, почему всплыло слово "больница", но оно означало провода с присосками, которые помногу раз на дню прикрепляли то к голове, то к рукам и ногам, то в область сердца. Кукле ставили уколы, делали компрессы, обтирали, мяли, смазывали, поили, светили в глаза и щелкали пальцами перед лицом.
В какой-то момент кукла распознала, что вливаемое в рот оказалось кислым, а когда в очередной раз решили воткнуть иголку в руку, она отдернула её, сопротивляясь. Точнее, "отдернула" — громко сказано. Так, судорожное движение, к которому присоединилось недовольное мычание. Кукла поняла, что звук издала она, а вокруг засуетились, забегали и снова начали опутывать проводами с присосками, хотя делали это недавно. Затем возле куклы собралась целая толпа, но с ней не играли, а долго и оживленно разговаривали между собой, и все были одеты в одинаковое и белое.
Кукле показалось, что из-за тесноты нечем дышать, и она замотала головой, выражая протест. Размахивающую руками возбужденную толпу вымело, а возле куклы остался тот, третий, ставший знакомым, и он улыбался — широко и открыто.
После этого случая кукле удавалось отдохнуть, лишь когда смеживались веки, потому что в оставшееся время с ней стали играть в больницу беспрерывно.
Однажды кукла посмотрела вверх и увидела потолок, а вокруг стены, окна и дверь. Выяснилось, что куклу поселили в игрушечном домике и устраивали для нее день и ночь, зажигая за окном фонарик.
Когда кукла в очередной раз открыла глаза, она вдруг поняла, что проснулась. Кукла догадалась, что ее существование состоит из яви и отключающегося периодически сознания, пропадающего в небытие, однако неизменно возвращающегося в тот же кукольный домик.
Кукла начала различать тех, кто играл с ней. Двое приходили часто и поочередно, а третий — пореже. Иногда третий приходил еще с кем-то, и они переговаривались в стороне, а потом исчезали за дверью.
Однажды в кукольный домик затащили большой черный лист и водрузили перед куклой. Теперь время от времени куклу устраивали с удобством, чтобы она смотрела картинки, появляющиеся на листе. Еще куклу заставляли слушать звуки. Некоторые её усыпляли, а другие, наоборот, вызывали желание вскочить и запрыгать.
Куклу наряжали. На руки и щиколотки надевали браслеты, на шею вешали красивые бусы и кулоны, которые потом заменяли новыми.
Однажды вместо зеленых и голубых картинок на черном листе показывали лица. Они чередовались, их было много, и вскоре кукла начала уставать от мелких деталей. Что-то ей казалось знакомым, и она хмурила впустую лоб, силясь вспомнить, а что-то проскальзывало незамеченным мимо внимания, пока вдруг на листе не появилось изображение: усыпанная желтым дорожка, по которой шел человек.
Кукла замерла и впилась глазами в картинку, а потом вдруг задергалась, порываясь встать. Писк приборов участился, равномерные неровности на ползущей ленте превратились в высокие хребты и глубокие впадины.
Прибежал один из тех, кто играл с куклой.
— Тише, тише, — прижимал её к кровати. — Успокойся.
А кукла тянула руку к картинке на черном листе и промычала:
— М-м-м… Мэ-э-эл…
Появился и тот, третий.
— Кто такой Мэл? Вспоминайте! — потребовал, очутившись возле куклы.
— М-м-мэл… М-мэл… Мэл… Мэл…
Куклу было невозможно остановить. Непонятно, что больше потрясло её — человек на картинке или появившаяся возможность произносить звуки.
Третий торопливо засосал иголкой в шприц содержимое флакона и ловко ввел в капельницу. Вскоре лекарство подействовало.
— Мэл, Мэл, Мэл… — бормотала кукла как заведенная, уже засыпая.
— Вы безмерно рисковали, Улий Агатович, — докатились обрывки фразы сквозь наваливающуюся дремоту. — Посмотрите, какая сильная реакция. Она перевозбуждена.
— Кто не рискует, тот не пьет, не ест и не ходит на своих ногах. Этак мы с десяток лет ползли бы к конечному результату и не факт, что доползли.
На следующее утро с куклой поиграли как обычно. Ее умыли, покормили, поставили уколы, поменяли капельницы и прикрепили присоски с проводами к голове. Перед куклой снова появилась картинка с идущим человеком, а затем ее сменили другие изображения. То же лицо смеялось, оно же смотрело задумчиво вдаль, тот же человек опирался о капот машины и он же обнимал кого-то, наклонившись, чтобы… поцеловать?
Куклу подкинуло на кровати, и снова ее удержали крепкие руки.
— Вспоминайте! — приказал над ухом вчерашний голос, и кукла завороженно уставилась на лист с изображением.
Тот, из-за кого её сердце едва не вылетело из грудной клетки, и кого она назвала Мэлом, собирался поцеловать… меня!!
Это я стояла на той картинке, рядом с ним! Это меня он обнимал и улыбался!
Кукла — это я. И я нахожусь в больничной палате, рядом со мной медсестра и доктор, а перед кроватью на треножной подставке стоит широкий экран с картинкой, на которой сфотографированы я и Мэл.
Я — Эва. И я дышу, смотрю, слушаю и понимаю.
Я живу.
Медсестры сменяли друг друга. Первая — светловолосая, высокая и стройная — приходила с неизменной приветливой улыбкой, поднимающей настроение. Ее коллега была широка в кости и необхватна в объемах, но не менее дружелюбна и разговорчива. На нагрудных кармашках их медицинских халатов были пришпилены карточки с буквами: "М" и "Р" соответственно.
— "М"? — показала я пальцем на букву.
— Эм, — сказала женщина. — Меня зовут Эм.
Мы обедали. Вернее, кормили меня. Точнее, я ела сама. Мне повязали клеенчатый слюнявчик неимоверной длины и поставили на кровати переносной столик с едой. Я держала ложку, а Эм поправляла и помогала, если рука начинала дрожать или не зачерпывала бульон. Надо сказать, процесс самостоятельного приема пищи наладился быстро; во всяком случае, кроме ложки мне покорилась и вилка, и получалось пить из кружки без чьей-либо поддержки.
Из общения с Эм я выяснила, что нахожусь не в больнице, а в стационаре при медпункте института, в котором учусь. Действительно, обстановка выглядела знакомой. Сейчас кровати сдвинули в другую половину, а для меня и медицинского оборудования освободили целый угол помещения.
Помимо прочих процедур в расписании имелся ежедневный массаж, и проводила его медсестра, которую звали Эр, о чем она сообщила, когда я показала на букву на кармашке халата. У Эр были сильные крепкие руки, и во время массажа я вскрикивала и подвывала, пытаясь вырваться.