Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 90)

— З-зачем? Я и так отлично… — вцепилась в столешницу, чтобы не упасть. Перед глазами поплыло.

— Вас можно поздравить? — поинтересовался вкрадчиво профессор, оказавшись в двух шагах.

Стол поехал в сторону, и я залпом осушила бокал в надежде, что в извилинах просветлеет.

— С чем? — выдавила заплетающимся языком.

— Вы обручены? — кивнул мужчина на руку с Дьявольским Когтем.

— А-а, это…

В ушах зазвенело, и противный звук усиливался.

— Что с вами? — спросил озабоченно Альрик. — Вы поб… нели… ва… хо… шо?

— Что? Не понимаю… — выдавила я.

Профессор еще что-то говорил, но голос съедался, как пропадали, истирались прочие шумы в помещении, словно кто-то периодически останавливал звукозапись.

Меня определенно качало. Или это стены танцевали вальс? Хи-хи.

Лицо профессора оказалось рядом — бесконечно знакомое… обеспокоенное… Полоски в янтаре… Откуда это?

Пытаясь удержаться, я схватилась за скатерть, и, падая, потянула на себя блюда, фужеры, тарелки. Все-таки у меня получилось переплюнуть ту девчонку, что танцевала в новогодний вечер на столе.

— Эва! Эва-а! — проник в гаснущее сознание чей-то крик.

Упала… На чьи-то руки… Крепкие, надежные… Родные…

Легкое тревожное прикосновение опалило висок, прежде чем бездна распахнула объятия.

__________________________________________________________

clipo intacti *, клипо интакти (перевод с новолат.) — щит неприкосновенности

defensor *, дефенсор (перевод с новолат.) — защитник

сertamа*, цертама (пер. с новолат.) — состязание, соревнование, как правило, нелегальное

dimicata*, димиката (перевод с новолат.) — схватка между двумя, дуэль

22. АшшАвара абА*

Когда просыпаешься с хорошим настроением, то и день пройдет на ура.

Я попрыгала на кровати, и в зеркале во всю стену отразилась непричесанная девушка в шортиках и линялой растянутой футболке. Обожаю комфортную одежду и ношу, пока она не начинает расползаться. Мама часто укоряла меня за сентиментальность, а я в ответ смеялась. Теперь мамы нет, а привязанность к удобным вещам осталась.

Моя комната похожа на медицинскую палату из-за белых стен и потолка, но я не хочу другую, потому что интерьер подбирала мама.

За завтраком кроме меня и сестры никого не было. Люблю нашу столовую. Много окон, ощущение простора, яркая веселая плитка на полу.

— Где все? — полюбопытствовала я, намазывая масло на булочку.

— Смотря кто тебя интересует, — потянулась Аффа как кошка.

В столовую вошел темноволосый парень в униформе и поставил поднос с тарелками и чашками.

Симпатичный и новенький. Раньше я его не видела.

Рука сестры поползла по черной штанине вверх и замерла чуть ниже поясницы чернявого.

— Парни из нашего круга высокого мнения о себе и считают, что достойны большего, хотя не представляют собой ничего особенного, — сказала Аффа. — Куда интереснее общаться с простыми ребятами. Они знают, чего хотят от жизни.

Чернявый не дрогнул и не пролил ни капли. Он расставил чашки и замер, вытянувшись в струнку.

— Здрасте, — кивнула я.

— С прислугой не здороваются, — напомнила сестра. — Хотя кому говорю? Грязную посуду забери, — велела парню, и пока тот управлялся, сказала: — Отец нанял его через агентство. Этот типчик с западного побережья и отрабатывает долг брата. Того прирезали, а денежки надо возвращать.

В столовой появился Пьер. На самом деле его зовут Петей, но он требует, чтоб к нему обращались на иностранный манер. Пьер устроился рядом со мной и поцеловал в щеку, потому что он — мой жених и к тому же сын премьер-министра. Наследник фамилии.

Подтверждением серьезности наших отношений стало кольцо на моей руке и обещание Пети, ой, то есть Пьера, данное на семейном ужине.

Афка бесится по этому поводу и завидует, но не подает виду. Её лозунг: "Нужно брать от жизни всё, прежде чем лезть в петлю".

Пьер — настоящий джентльмен и не позволяет себе вольностей. Мы не целовались серьезно ни разу, хотя обручены больше полугода.

— Поедем на цертаму*? — предложил он. — Я сегодня участвую.

Поедем, хотя мне не нравятся шумные сборища.

По приезду домой я столкнулась в дверях с мачехой, вернувшейся после прогулки по магазинам, и новенький из прислуги нес за ней пакеты. Когда-нибудь вторая жена отца разорит нас, говорит Афка.

Сестра и я учимся в лицее для благородных девиц, и через год, когда закончу учебу, мы поженимся с Петей, ой, то есть с Пьером. Не представляю, каково это — быть замужем.

Пьер пригласил меня в Оперу. Вернувшись вечером, я столкнулась с чернявым, выходившим из будуара мачехи. Нет сомнений в том, чем они занимались. Мачеха коллекционирует свои прихоти, а отец погружен в работу и ничего не замечает. Он ректор института, и у него необычное имя — Стопятнадцатый. Иногда я не понимаю отца. Зачем жениться, если не видишь ту, что рядом с тобой? Наверное, в попытке забыть маму он решился на повторный брак, но новая жена оказалась жалким суррогатом. Изабелла младше отца в два раза и вертит им как хочет.

Парень посторонился, пропуская меня, и я прошла мимо с гордо поднятой головой и презрительным видом.

А потом настал черный день. Я узнала, что у Пьера есть другая. Оказывается, меня держат для приемов и журнальных обложек, а какую-то простушку — для чувств и чего-то большего.

Я увидела их из автомобиля. Наш водитель заболел, и за мной приехал тот парень, которого нанял в агентстве отец. Афка как всегда прогуливала учебу, ошиваясь по закрытым клубам.

Машина стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, и тут на противоположной стороне улицы из затрапезного кафе вышел Пьер с какой-то девушкой. Они обнялись и бурно поцеловались у выхода.

Я выскочила из автомобиля и, не обращая на сигналящие машины, помчалась, куда глаза глядят. Бежала в неизвестность, пока меня не остановили в каком-то переулке.

Чернявый встряхнул меня:

— Успокойся. Он не стоит твоих слез.

— Ты прав, — сказала устало, и мы пошли к машине.

По дороге домой я думала о том, что скажу Пьеру при встрече и верну ли кольцо с обязательствами.

— Эва, — сказала парню, выходя из автомобиля.

— Мэл… то есть Егор, — ответил он.

***

Датчики, трубки…

Приборы полукругом… Мигают огоньки, ползет зеленая ломаная на круглом экране, скачут цифры на электронном табло, накручивается лента энцефалограммы — скачки, взлеты, ровные полосы.

Пиканье отмеряет удары пульса — то постукивает редким метрономом, то заливается трелью. Сердце борется.

Чуть слышно гудит аппаратура. В прозрачном тубусе ходит помпа-гармошка, нагнетая кислород. По трубкам живительный газ идет к кислородной маске. К Эве.

Прозрачный саркофаг над ней. Руки вытянуты вдоль тела, в венах по катетеру. Сетка датчиков на голове. Голубая больничная рубашка. Одежду снимали, разрезая с великой осторожностью.

Бледна и, кажется, что спит. Разве что не дышит.

Лампы автоматически переключились, настроившись на вечернее освещение.

— Третьи сутки на исходе, — сказал Мэл.

Он живет здесь, в стационаре институтского медпункта, оборудованном в срочном порядке по последнему слову медицины. В дорогостоящих лекарствах нет недостатка. Лучшие врачи страны отслеживают изменения в самочувствии и проводят консилиумы. Перед дверью круглосуточно дежурит охрана.