Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 81)

Паренек по ту сторону прозрачного окна не пошевелился и не ответил. Он смотрел, не мигая, похожий на восковую фигуру.

Всё-таки галлюцинация. Как предупредила Вива, она не несет ответственности за качество изображения.

Внезапно парнишка отнял ладонь от зеркала и показал на меня пальцем.

То есть? И как понимать этот жест?

Радик снова приложил ладонь к зеркалу. Он перестал улыбаться и теперь смотрел равнодушно, по-прежнему не моргая. В какой-то момент его фигура начала таять. Испугавшись, что паренек исчезнет, я рванулась, чтобы удержать. Побудь со мной еще чуть-чуть!

— Не уходи! — коснулась зеркала, по которому пошли круги. Я вытащу тебя!

Ни тепло, ни холодно. Темно, неясные размытые тени. Шепот — и тут же оглушающая тишина… Где Радик?

Протянув руку на ощупь, я ухватила пустоту.

По глазам ударила белая вспышка, и закрутились мозаичные узоры как в калейдоскопе. В уши полилась какофония режущих звуков, стонов, шелеста, встряхивая мозги как жидкость в сосуде. Щекотное ощущение поползло по руке от кончиков пальцев и вдруг дернуло, оторвав конечность, словно у нелюбимой куклы.

Я закричала. Не от боли, а от самого факта отсутствия. Плечо и обрубок вместо руки.

Меня поглощало — неизбежно и неотвратимо.

В фильме, на который я ходила, учась в провинциальном колледже, был эпизод о том, как героиня увязла в болоте. Она погружалась в зеленое с прочернью месиво, и со дна всплывали пузыри. Вокруг на десятки километров — ни души, и она поняла, что истекали минуты ее жизни. Тогда я, вцепившись в подлокотники кресла, смотрела, как героиня пыталась выбраться, как кричала, зная о бесполезности попыток, как звала на помощь, плача от бессилия, и с какой тоской устремила голубые глаза в голубое небо в последние секунды перед тем, как ее накрыло с головой. Режиссер красочно показал, как захлебнулась героиня, и ее рука некоторое время оставалась виду, пока пальцы не погрузилась в болотную жижу.

И сейчас меня скрутило от предсказуемости финала — безнадежного, бесконечно тоскливого.

Затягивало зыбучими песками, засасывало в болотную жижу.

Закончился воздух в легких, вода добралась до рта.

Господи, как страшно. Беспредельный, нечеловеческий ужас.

Мамочка, я жить хочу! Я еще многого не сделала в этой жизни! Не приеду к тебе, как обещала, и не обниму. И Мэл никогда не узнает, что люблю его.

Вот и все. Тусклое пятнышко солнца сквозь толщу, погружение на дно, апатия. Пузыри изо рта.

Вдруг пришла боль — тянущая, обжигающая.

Отрезвляющая.

Меня хлестали по щекам, не щадя.

Вдохнув полной грудью, я закашлялась.

— Очнись, дурында, — шипел кто-то злобно.

Рассыпавшаяся на кусочки мозаика постепенно складывалась в нечеткое изображение: потолок, догорающие свечи, трюмо, черная ткань, наброшенная на круглое зеркало…

Я лежала на полу в комнате у Вивы, и девица пыталась привести меня в чувство.

— Ой! — застонала. Хотела сказать, что больно, и хватит бить по лицу, но язык одеревенел. И остался ли он на месте?

Но главное — я жива. Жива! И руки-ноги целы, и голова.

Кое-как Виве удалось перевести меня в сидячее положение, и пока она готовила чай с какими-то травами, отсчитывала капли, смазывала лицо кремом и натирала вонючей мазью на висках и за мочками, — не переставая, обзывала распоследними словами.

Как хорошо сидеть и слушать сердце, которое бьется, вернее, строчит как пулемет. Как хорошо знать, что дышится, пусть с хрипами, и что смотрится, пусть размыто, и что язык ворочается, пусть и слегка опух.

— Ты хуже, чем бестолочь, — выдала девица самое безобидное ругательство. — Зачем полезла? Почти утянуло. Хорошо, что я догадалась посмотреть. Думаю, почему стало тихо? Заглянула, а из тебя силы вытекают.

— Ра-адик не мог, — прохрипела невнятно.

— Причем здесь он? Равновесие не должно нарушаться. А ты полезла.

Пусть ругает. Она имеет право. А я жива.

— Я предупреждала тебя? Ведь предупреждала, да? — хлопотала около меня Вива. — Свалилась на мою голову, тетеря безмозглая. Как посмотришь в зеркало, будь добра, не падай сразу в обморок.

— А…что там? — пролепетала я, холодея и цепляясь за шкаф и стену, поднялась, ощупывая лицо и голову. Уши на месте, по пять пальцев на каждой руке…Ноги не сгибаются, руки неуклюжи.

— Тебя предупреждали, — сказала Вива, отходя и давая мне взглянуть в зеркало трюмо.

Я посмотрела и увидела.

Мое отражение поседело. Полностью.

Самое время потерять сознание. Давненько мне не приходилось отключаться. Если честно, никогда.

— С катушек съехала? — донесся до слуха тихий голос. Это про меня говорят? — Она же и так не в себе, а ты потворствуешь. Хорошо, что Мелёшин не приехал. Нужно возвращаться, пока его нет.

Говорила Аффа. Меня уложили на кровать, а девчонки переговаривались у трюмо.

— Да не хотела я поначалу. А потом подумала, вдруг прорвёт, — оправдывалась Вива. — А её намертво держит. Хоть взрывай. Но как?

— Странно это. Он же никто ей — не брат и не сват. Не понимаю, почему убивается, — пожала плечами соседка.

— Так бывает, если они родственные души.

Аффа фыркнула.

— У нее уже есть родственная душа. Бодаемся с ним каждый день.

— Родственность бывает по духу и по крови. Как у единомышленников или у брата с сестрой. У близнецов наблюдается сильная связь через века и в разных перерождениях. Так что допустимо. А Мелёшин — не родственник, он — однофамилец. В будущем.

— Видала колечко, да? — спросила соседка.

Девчонки тихо захихикали, и Вива смеялась с заметным облегчением. Наверное, тоже перепугалась до чёртиков.

Я заворочалась и закряхтела.

— Поднимайся, — стилистка помогла сесть, очутившись рядом. — Голова кружится?

— Немного.

— Ну, ты даешь! — воскликнула Аффа, уставившись на меня как на чудище. А ведь неделю назад в этой же комнате восхищалась неземной красавицей, собиравшейся покорить великосветский прием. — Это навсегда? — спросила она у Вивы.

— Отрастут, — заверила та авторитетно и обратилась ко мне: — Радуйся, что легко отделалась. В качестве дани могли забрать что угодно: голос, зрение, молодость, память.

— А завтра не заберут? — выдохнула впечатленная Аффа.

— Что смогли, то взяли, — хмыкнула девица. — Пошли восстанавливать внешность. Учти, покраска волос за дополнительную таксу.

Я устало махнула рукой, соглашаясь. Жизнь хороша, чтобы размениваться на мелочи.

Седина смотрелась страшно. Это были не роскошные волосы платиновой блондинки, например, Снегурочки. Из отражения на меня смотрела молодая старуха с обвислыми серыми паклями, тусклыми и безжизненными.

После того, как к волосам вернулся цвет и блеск, Вива отдала коробочку с остатками краски.

— Будешь подкрашивать, пока не отрастут заново. А если не отрастут, останешься бабой-ягой, — напугала меня. — А что? Я предупреждала — не суйся. Дойдете вдвоем?

— Дойдем, — кивнула Аффа.

Доковыляем, — согласилась я молча.

— С тебя еще сотня, — заключила стилистка. — Вообще-то работа стоит десятку, остальное — за моральный ущерб.

Я вяло кивнула. За жизнь не жалко отдать все деньги.

— Он был как живой! — воскликнула горестно. — Я бы никогда не полезла к зеркалу, но он стоял в двух шагах… Вот как ты, стоял и смотрел!