Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 80)

Мэл наблюдал за сценой извинения, опершись о косяк.

— Эва, прости. Не знаю, что на меня нашло в клубе. Мне нет оправдания, — сказал спортсмен, переминаясь с ноги на ногу. — Я подверг тебя опасности, хотя должен был защищать. Поэтому прими от меня долг. Это самое малое, что могу дать тебе.

Я с удивлением воззрилась на Петю. Еще никто не предлагал мне взять долг. Как его носить? В кармане или на цепочке?

Принять или нет? В конце концов, долг заслужен, не так ли? Ведь из безвыходной ситуации я выкарабкалась самостоятельно — без помощи чемпиона, Мэла и прочих товарищей, гордо называющихся висоратами и бьющих себя в грудь кулаками. Я сильная и справлюсь со всеми проблемами. Мне никто не нужен.

— Хорошо, Петя, принимаю от тебя долг, — кивнула величественно, и бледный спортсмен сглотнул: то ли облегченно, то ли обреченно.

Пусть на собственной шкуре почувствует гнет долговых обязательств, — подумала злорадно. Зато я не ощутила новшества: что с долгом чемпиона, что без него — ноша не стала легче. Непонятный ком, засевший в груди после гибели Радика, мешал соображать и объективно оценивать происходящее.

Петя хотел еще что-то спросить, но не решился и вышел вместе с Мэлом из швабровки.

После их ухода я погрузилась в новый виток фантазий под названием: "Что стало б, если бы". Воображение рисовало прочие финалы унизительного концерта — радужные и оптимистичные. В выдуманной реальности я появлялась у лестницы на пять минут раньше, или Петя раскидывал ублюдков по сторонам одной левой, или Радик вдруг трезвел от собственной смелости, или случайно сбивалось расписание звонков, и воздушная волна раскидывала толпу по углам.

Позже Мэл перехватил меня в коридоре:

— Звонил Стопятнадцатый. Несколько раз. И еще этот… хромо… Короче, символистик тоже звонил. Предложили прийти на осмотр. Переживают за тебя.

— Пусть переживают за себя, — отозвалась грубо, пряча руки за спину. — Не сумели найти лазейку со своей любимой Царицей, и теперь те гады поплевывают сверху вниз.

Под гадами подразумевалась троица студентов, по сути оставшихся без возмездия в моем понимании о справедливости. Я вменяла Альрику и декану вину за то, что они не придумали повод вышвырнуть их из института. Значит, не захотели! — вспыхнула гневом.

Руки же спрятались от любопытных глаз, потому что подарок Некты маячил на пальце отчетливой взбухшей татуировкой, которую я удосужилась заметить сегодня утром. Когда проявились звенья-волосинки? Наверное, недавно, иначе Мэл бы увидел.

И опять бесстрашие поскакало впереди. Я сильная и справлюсь сама, — заявила упрямо, отвергая доводы рассудка. И с "колечком" разберусь, и с прочими трудностями.

— Эва, давай сходим вместе, — предложил Мэл, — вот хотя бы… к символистику.

Если бы он потащил волоком или забросил на плечо, то, возможно, я прокричалась и проревелась, но плотину прорвало бы, и мне полегчало. Но со мной обращались как с тяжелобольной, и предупредительное участие воспринималось в штыки, возымев противоположный эффект.

— Ни к кому я не пойду, — выговорила раздельно по словам. — Не вздумай накапать. Я прекрасно себя чувствую.

И опять рассердившись непонятно на что, хлопнула дверью швабровки.

До чего докатился Мэл, — думала в запальчивости. Готов поступиться неприязнью и засунуть меня в лапы профессора, чтобы тот препарировал разрисованный палец как лягушку.

Ничто не вечно под луной, и кирпичики в стене, которую я построила между собой и прочим миром, понемногу расшатывались и выпадали.

Из-за бесстрашия в голову лезли идеи, не дававшие покоя.

— Куда идешь? — спросила соседка, выглядывая из пищеблока и проверяя, не понесло ли меня на свежий воздух.

— К Виве.

— Давай-давай, прогуляйся. Проветрись.

Аффа бдит, значит, Мэла нет в общежитии, — поняла, взбегая наверх по ступенькам. Был вечер, и я не предупредила стилистку о визите, понадеявшись на везение. И удача улыбнулась мне.

Вива открыла дверь.

— Знала, что придешь, — сказала, пропуская. — Удивляет, почему долго шла. Скажу сразу — нет.

— Почему?

— Нет — и всё. И не проси.

Девица уперлась, а я канючила, не отставая.

— Мне очень надо! Очень-очень, — упрашивала чуть ли не на коленях. — Пожалуйста!

— Нельзя, понимаешь? — ершилась Вива. — Здесь не проходной двор, чтобы шлындать к мертвым, когда захочется. Это опасно. Думаешь, можно заглядывать к ним по сто раз на дню?

— Хочешь денег? — сорвалась я, не сдержавшись. — Тысячу! Две! Пять!

— Сядь! — осадила стилистка, рявкнув, и ее глаза очутились вровень с моими. В зрачках закручивались черные гипнотические воронки. — Хорошо. Ты заплатишь, но сначала скажи, чего хочешь. Формулируй четко.

— Увидеть его. Спросить. Всего один вопрос! — взмолилась я, уцепившись за рукав Вивы.

Девица отодвинулась. Ее зрачки расширились, закрыв радужки.

— С тебя пять тысяч. Отдашь потом. И запомни: ко мне никаких претензий.

На все согласна. Радик скажет, что послужило причиной и толкнуло его на отчаянный поступок.

— Предупреждаю, устанешь как собака, — запугивала Вива. — Вниз поползешь сама. Я тебя не понесу.

— Хорошо, — согласилась я с внутренней дрожью.

— Когда откроется проход, жизненные силы начнут просачиваться в мир мертвых. Не подари их ненароком кому-нибудь по ту сторону, — ухмыльнулась криво девица, и я снова кивнула.

Вива раскрыла створки трюмо и принесла из соседней комнаты две длинных свечи зеленоватого воска, наверное, с наркотическими добавками, способными пробить защиту дефенсора*. Кстати, запрещенный метод.

Зажженные свечи разместились в подсвечниках, встав солдатиками: одна — на тумбочке трюмо, вторая — напротив, у зеркала, завешенного черной тканью, но сперва девица провела ритуал. Она очертила контуры зеркал горящими свечами, бормоча что-то под нос.

— Сядешь посередине. К мертвым не ходят толпами. Я уйду в другую комнату. Что бы ни случилось, не прикасайся к зеркалам. Там не жалуют подглядывающих.

Вива стянула ткань и скорым шагом скрылась в соседней комнате.

Я судорожно выдохнула, поглядывая по сторонам. Свечи и зеркала разной формы образовали уходящие в бесконечность причудливые коридоры с арками по левую и по правую руку. Желтые огоньки убегали вдаль, теряясь в бесконечности.

Видение пророческого ока! — ударило в голову. Этот коридор открылся в одной из картинок будущего. Но почему так быстро? Мне казалось, между соседними предсказаниями имелась разница не меньше года, а то и дольше.

Помимо неожиданного открытия в сознание проник аромат горящих свечей — тонкий, щекочущий обоняние. Проекция комнаты исказилась и потекла от окна к двери. Мне почудилось, что в круглом зеркале кто-то перемещался, прячась за острыми углами арок.

Тишина вдруг стала вязкой, осязаемой. Я плыла, разгребая её как воду, и хихикала. Нет, смеялась в голос. Совсем не страшно. Весело и щекотно.

В круглом отражении нескончаемого коридора замелькали белые неясные блики, по поверхности зеркала заходили круги, словно от капель.

— Не-е, — погрозила пальцем бесшабашно. — Кыш! Мне нужен Радик! Ирадий… — а фамилию-то я и не знаю. — Ирадий, племянник Штусса Швабеля Иоганновича, покажись! Иные — прочь! — скомандовала залихватски. Вот пьянь. С чего бы? Разве что голова закружилась, и возникла пружинящая легкость в мышцах. И вообще, хватит плавать, сейчас полечу.

Круги участились, зарябили и вдруг пропали. Тишь да гладь, только коридор в оба конца, и я посередине на табурете гляжу туда и сюда.

Справа опять началось движение: тени, размытые силуэты. Не поймешь, человеческие или абстрактные. А затем бесконечный паровозик огоньков погас, и в зеркале наступили сумерки.

Раз, два, три, четыре… Приближаясь от одной зеркальной арки к другой… За три взмаха ресниц…

Передо мной стоял Радик… По ту сторону зеркального круга.

Радик, но не Радик. Он смотрел на меня и спал с открытыми глазами. Плыл в молочной дымке, появившейся из ниоткуда. Медленно склонил голову набок и изучал, не моргая. И был он… прозрачным, что ли? Но не бесплотным, а одноцветным.

Меня пробрал озноб. Наркотическое действие запаха свечей выветрилось из головы в то же мгновение.

Что я делаю? — ужаснулась, оглядываясь по сторонам. Уйти или остаться?

На секунду Радик привиделся плоским мультипликационным рисунком, но морок прошел, и по ту сторону отражения снова стоял вполне материальный юноша.

Зеркало напоминало окно-иллюминатор в кабинете Стопятнадцатого. И до того показались реальными и погруженный в сумрак коридор, и парнишка, приложивший ладонь к стеклу с бледной улыбкой — до боли знакомой и близкой, — что у меня захолонуло сердце. Протяну руку, выдерну Радика из небытия, и он очутится в комнате, рядом со мной.

Не отдавая отчета, я вскочила с табуретки и подошла к зеркалу.

— Радик… — не могла наглядеться, приложив ладонь ко рту. — Как живой…

Паренек застыл изваянием, отвечая приклеенной улыбкой.

Он помнит обо мне!

— Что же ты наделал… Мы бы с тобой всё исправили, глупый! — заговорила сумбурно, и Радик внимательно слушал. — Если бы я знала! Привязала бы к себе и ни за что не отпустила. Почему ты решил это сделать?