Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 83)

Ужасно много, — отвернулась я. Шестьдесят висоров в месяц. Полуголодное существование.

— Хочу быть архивариусом высшей категории, — пожелала шутливо. — Сколько платят?

— Сто висоров еженедельно.

Неплохо. Есть к чему стремиться по карьерной лестнице.

— Дело в том, что я оставляю это место. Уезжаю, домой. Так сказать, в родные пенаты, — выдал Штусс.

Некоторое время я осознавала сказанное.

— Как? Куда? Почему? — полилось из меня бессвязно.

— Здесь мне нечего делать… Теперь незачем, — плечи мужчины поникли.

— А архив? Ведь документы… Что станет с ними? В них ваша жизнь!

И это было правдой. Швабель Иоганнович пропадал в архиве с утра до вечера и даже по субботам приходил в институт, чтобы лишний раз навести глянец на полках. Он жил работой. Ну, и еще племянником.

— Незаменимых нет, — вздохнул Штусс, и я поняла, что он принял решение. Бесповоротно.

— Не уезжайте, пожалуйста! — схватила его за руку. — А… как же Радик? Вернетесь к нему?

— Нет. В местах, откуда я родом, принято кремировать и не цепляться за конкретные места упокоения.

Его ответ неприятно поразил. Получается, мне не удастся приехать к Радику и поговорить с ним. Куда ехать, если могилы нет?

— То есть? В каких местах так принято?

— На западном побережье, — ответил архивариус, не заметив, что меня парализовало от его слов. — Вам чужда кремация и развеивание праха? Считайте сию странность моей верой… моей религией… Мы приходим в этот мир и, прожив жизнь, отмеренную судьбой, уходим. Неважно, куда. Главное остается вот здесь, — приложил он руку к груди.

— И вы так просто… что с западного побережья… — пролепетала потрясенно.

Моим начальником оказался человек, живший когда-то там же, где и моя мама, а я не догадывалась. Он мог знать её. Как тесен мир!

— Эва Карловна, уверен, вы порядочная девушка и не устроите нездоровую сенсацию, — сказал архивариус. — Хотя в моей биографии нет особых тайн. В анкете, которую заполняют при трудоустройстве, расписано достаточно подробно.

И Штусс рассказал историю обычной жизни невидящего в мире висоратов. Он излагал скупо, но мне хватило воображения, чтобы дорисовать детали.

Швабель Иоганнович родился на побережье. Его отец умер, когда мальчику не было и года. Позже мать очаровала приезжего мелкого чиновника, прибывшего в каторжанский край с плановой ревизией и, благодаря беременности и скорому замужеству, сумела вывезти сына с побережья. Младшему брату Штусса, родившемуся на Большой земле, не передалась по наследству способность видеть волны, а вскоре отчим развелся с матерью, оставив той скромные алименты. Можно сказать, Швабель Иоганнович добился определенных высот, получив работу в висоратском ВУЗе, будучи невидящим. В силу возложенной ответственности мужчина получил clipo intacti* и дефенсор* на законных основаниях, что считалось большой удачей для слепого. Брат Штусса погиб во время пожара на работе, оставив молодую жену с маленьким ребенком на руках. Так, заботой Швабеля Иоганновича стали подрастающий племянник и вдова, потому что иных родственников не осталось. Мать успела покинуть этот мир.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. Ирадий получил дефенсор*… заслуженно, — рассказывал деликатно архивариус, называя племянника по-взрослому: "Ирадий". — Мы гордимся… гордились им, — поправился он. — Но судьба, одаривая меньшим, забирает гораздо больше.

Не удержавшись, я порывисто обняла Штусса и приложилась к его груди. Он сперва опешил, но потом неловко обнял, поглаживая неуклюже.

— Ирадий рассказывал о вас… Я рад, что у него такой хороший друг… был, — запнулся мужчина.

— Не уезжайте! — прижалась с отчаянием. Он часть — Радика. Не хочу отпускать. Не могу. Еще столько не сказано!

— К сожалению, никак. Документы поданы, заявление подписано ректором. И Марина согласилась поехать со мной… Марина — мать Ирадия, — пояснил архивариус.

Я решила, что между вдовой младшего брата и Штуссом имелась симпатия более глубокая, чем родственные чувства, но мужчина развеял предположение.

— Кроме Марины у меня никого не осталось. С семьей не сложилось, как и у нее, потому что она до сих пор хранит верность брату. Да ведь я не упрекнул бы, познакомься она с кем-нибудь. В наше время женщине трудно выживать в одиночку. А теперь и якоря на Большой земле не осталось, — сказал он, подразумевая Радика. — Ни близких, ни родных. Марина тоже не видит волны. Как и я.

Как и я! — завопил голосок.

— На новом месте и дышится легче, — сказал архивариус с запинкой. — Уже поздно начинать новую жизнь, но и старую хочется завершить достойно. Так что поедем. Я же из тех мест в шесть лет уехал, но они снятся до сих пор. Зовут.

И мне снятся! И меня не отпускают! Приковали намертво.

Не выдержав, я вскочила, и, схватив сумку, бросилась из архива. Слезы застилали глаза.

На ощупь поползла вдоль стены и забилась в ответвление коридора, в темный закуток. Съехала по стене и, сжавшись, обхватила себя. Швырканье, всхлипы и хлюпанья вклинились в сонную тишину туннеля.

Родственные души… Простить… Отпустить… Оторвать.

Не могу и не хочу. Но нужно.

Потому что останется в сердце. Навечно.

И взрыв произошел.

Я заревела — громко, в голос, навзрыд. Выплакивала всё то, что копилось день за днем после гибели Радика. Мне следовало сделать это еще тогда, у машины скорой помощи, но сердце послушно замерзло, а боль продолжила пульсировать, отравляя ядом под ледяной коркой.

Захлебываясь плачем, я не заметила, как темнота замерла, насторожившись, и поползла ко мне — обнимая, обволакивая, утешая.

Я рыдала, и вместе со слезами, размазываемыми по щекам, отдавала, отпускала. В каком-то тумане освобождалась от гнета, сдавливавшего грудь.

Тьма была покрыта мягкой шерстью и потрескивала знакомо, по-домашнему. Мне казалось, я уткнулась в большую меховую подушку, которую уливала горькими слезами, и меня успокаивали и согревали, оттаивая всё, что наморозилось в душе.

В мультфильмах и на рисунках персонажи всегда ревут в три ручья, и рядом натекает огромная лужа. Наверное, мои слезы тоже образовали потоп на локальном участке институтских катакомб, смыв подземных обитателей, если таковые имелись.

Представив картинку тонущего Некты, я хихикнула.

Какое-то время сидела, бессмысленно уставившись в пространство перед собой. Голова звенела от пустоты. Порожний сосуд. Звонкое эхо.

Стало ли мне легче? Наверное.

Поднялась, пошатываясь, и темнота помогла удержать равновесие. Я благодарно погладила мохнатость. Совсем не страшно. Мой зверь разговаривал с невидимкой на одной волне, хотя у тьмы вполне осязаемый облик. В нее можно уткнуться и не отрываться, что я и сделала. Темнота затрещала в ответ — не угрожающе, а вполне даже добродушно, а потом легонько подтолкнула к свету, к коридорным лампам.

И я пошла, прихватив сумку, которая мешалась под ногами. Оглянувшись назад, не увидела никого, но мне казалось, в черноте коридора остался тот, к кому смогу прийти в любое время, чтобы поплакаться в жилетку.

***

Зло не привыкло, чтобы его инертное состояние сотрясалось с завидной регулярностью, но не определилось, нравятся ему встряски или нет. Тому виной послужила скука, подтолкнувшая к тому, чтобы узнать устройство двуногих и принцип их работы, несмотря на пренебрежение Зла к заточившим его существам.

Первый же попавшийся двуногий обманул ожидания Зла. Он состоял из плоти, и процессы, протекавшие в его организме, показались примитивными, поскольку полностью зависели от окружающей среды.

Оболочка двуногого была тонкой и чувствительной к внешним воздействиям. По узким каналам существа текла темно-красная жидкость, а внутри работало устройство, приводившее организм в движение — крайне хрупкое и несовершенное. Двуногому требовалось втягивать в себя пространство, пропуская через фильтры, и выдувать обратно, но с иной концентрацией компонентов. Ему также требовалось периодически наполнять упругий мешок во внутренностях и заставлять его сокращаться, перерабатывая потребленное, иначе химические реакции в организме замедлялись и начинались сбои.

Таким образом, Зло поверхностно просканировало двуногого и, не найдя угрозы, разочаровалось. Но в исследовании имелся несомненный плюс: существо подчинялось законам убогого четырёхмерия. Оно находилось в оболочке неизменной формы, не могло распадаться и восстанавливаться, не могло преодолеть силы тяготения, как не могло управлять пространством и временем. У Зла оказалась в наличии бездна преимуществ. Но что толку, если ими нельзя воспользоваться?

Примитивное существо можно приручить, — пришла следующая идея Злу. Высший разум поработит низший. Это ли не насмешка над двуногими, заточившими его в жалком материальном мирке?

Но низшее существо оказалось слабым, и его уязвимость сделала слабым Зло. Двуногого, связанного с ним, требовалось опекать и защищать. Нельзя сказать, что необходимость в присмотре утомляла Зло. Возня с примитивной особью и забота о ней отвлекали от скуки и вынужденной неволи.

Зло ощутило себя нужным. Единственное, что лишало его равновесия — это невозможность выбраться из ограниченного пространства, за пределами которого двуногого одолевали различные напасти. В такие моменты Зло впадало в неистовство, сотрясая туннели трубным ревом.

Зло не хотело признавать привязанность к примитивному существу и старательно изображало равнодушие, но не могло удержаться от того, чтобы лишний раз не приласкать свое неразумное и непутевое дитя. Зло не заметило, что томится в ожидании встреч.