Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 121)

— По-моему, ты далеко замахнулся, — пробормотала я. Руки Мэла, обнимающие меня, отвлекали от сути разговора, как и дыхание у виска. В искусственной темноте кожа наэлектризовалась, и ощущения стали острее. — Между прочим, Стопятнадцатый обучил меня некоторым заклинаниям первого порядка.

Выслушав о заклинании отвлечения, холодном уколе и о "засирайке", Мэл попросил показать, но после нескольких неудачных попыток я опустила руки.

— Давно не тренировалась.

— Неплохо. Ходишь рядом, и движения смазаны.

Он помогал, водя моими руками, правильно выставлял пальцы, показывал, как дергать и закручивать волны.

— Уй!

— Что? — сорвала я повязку. — Больно?

Он рассмеялся.

— Попала ледышкой в бок. Слушай, выходит, это ты уколола меня тогда после лекции? — осенило его. — А я думал, отдача. И оглушение Касторскому тоже ты устроила? Когда я чуть не накормил его deformi*… Ну, Эвка, ты даешь, — ухмыльнулся Мэл и прижал к себе, а я смущенно молчала. — Теперь знаю, что мы на верном пути. Не отвертишься.

Притомившись, я предложила поменяться ролями и завязала Мэлу глаза шарфиком, чтобы испытать на тактильную стойкость. Он сперва скептически хмыкал и посмеивался, но вскоре эксперимент сорвался, потому что терпения Мэлу хватило ненадолго.

— У тебя выносливость ни к черту, — сообщила я, отойдя от налетевшего шквала. — Нужно работать и работать над выдержкой.

— Хочешь стать моим тренером? — обнял Мэл, зевнув. Выдохся, бедняжка. Впрочем, как и я.

Таким образом, тренировки с волнами вслепую вошли в ежевечернюю программу, а Мэлу привезли вторую коробку с книгами, и он занялся расчетами — строил графики, карябал формулы и приводил зависимости распределения волн в пространстве в форму, которую бы понял слепой. В общем, увлекся товарищ, а мои плечи ныли после отдачи, но в объятиях Мэла забывалось о боли.

В любой сказке найдется ложка дегтя. Пусть Мэл не заикался о ритуале, проведенном в стационаре, но к свалившемуся на меня счастью примешивалась вина за его жертву. Каждая свободная минута возвращала меня к разговору с Царицей, и на глаза наворачивались слезы. Я недостойна Мэла! Я не заслужила.

В порывах нежности моя забота вываливалась на него по разным мелочам. Мэл просыпался по утрам, а на столике ждал завтрак: кофе, как он любил, булочки, сливочное масло, омлет. Я же любовалась спящим Мэлом, каждой черточкой повзрослевшего лица, расслабленного во сне, каждой морщинкой. Любовалась его руками — сильными, способными держать руль, собирать икосаэдры и любить меня до потери памяти. Он казался мне произведением искусства.

Наверное, Мэл испытывал неловкость. После нескольких пробуждений он спросил грубовато:

— К чему это? Сюси-пуси всякие, кофе в постель…

— То есть? — растерялась я.

— Эвка, если считаешь себя обязанной, забудь. Мне не нужны телячьи нежности. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой.

Я открывала рот и закрывала, а потом рухнула в кресло и, захлюпав, расплакалась.

— Прости меня… — где-то рядом извинялся Мэл, а я отпихивала его, закрывая лицо.

— Не хочешь — не надо. Уйди!

— Эвочка, я не хотел… Думал, что ты из чувства долга… Что расплачиваешься со мной…

Примирение вышло долгим. Мэла напугали мои слезы, а я не могла ничего с собой поделать. Плакала на его плече, а он обнимал меня, поглаживая, и успокаивал.

— Я хотела, чтобы ты… — Ик. — Хотела сделать приятное… — Ик. — Ты красивый…

— Я?! — удивился Мэл.

— Да, — икнула опять. — И еще ты — мой…

— Твой, — ухмыльнулся он.

На следующее утро меня разбудил аромат кофе.

— Просыпайся, засоня. Пропустишь всё интересное.

Мэл лежал в кровати, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Если он думал таким способом выбить клин клином, то глубоко ошибся. Нет ничего лучше, чем начать день рядом с любимым человеком, пить с ним кофе из одной кружки, делиться булочкой, увозиться в яблочном джеме и слизывать его с губ Мэла. А потом облизать его липкие пальцы, а затем… затем забыть о завтраке напрочь.

Ну, и после горничные поменяли заново постельное белье.

Но однажды мои слезы не подействовали. Хуже того, я испугалась, что они всё испортили.

С отцом я не общалась. Да и зачем? Между нами было всё предельно ясно, а изображать любящую семью перед камерами будем, когда вернусь с курорта. По умолчанию наша договоренность осталась в силе: я получаю аттестат о висорическом образовании, родитель сообщает адрес матери.

Зато молчание семьи Мэла настораживало. Он не общался с родителями по телефону, не рассказывал сестре, как проводит дни. Возможно, Мелёшину-старшему хватало сухих рапортов охранников и отчетов врачей, но все же элементарный привет не мешало бы передать, тем более, маме.

Еще настораживало, что Мэл не притронулся к кредитной правительственной карте. Получив от администратора такую же карточку, что и моя, он задумчиво поиграл ею и отложил. За всё время реабилитации в Моццо он не прикоснулся к синему пластику с буквой "V".

Как-то я предложила сходить на концерт популярного заезжего певца, но Мэл отказался. Он предпочитал избегать мест, где требовались висоры.

К правильным выводам я пришла не сразу. Лежала ночами, пялясь в потолок, не в силах уснуть, пока не оформились беспокоившие меня мысли.

Мэл ушел из дома. Вернее, отдал родителям ключи от квартиры. Этим объяснялся переезд в общежитие. И еще Мэл отдал кредитки. Теперь у него нет денег.

Вот и всё.

Почему? Что произошло?

Что, что? Тупая голова! — отругала себя.

Родственники Мэла не могли причинить вред из-за Дьявольского Когтя. Наверняка они мечтали выплеснуть на меня свой негатив и обвинить в трагедии, произошедшей с Мэлом. Или считали себя в достаточной степени аристократами, чтобы опускаться до слепой девчонки с гнилыми корнями. Наша семья справится и без вас, барышня, — посмотрели свысока Мелёшины и отвернулись. У Мэла получился серьезный разговор с родителями. Они высказали всё, что думают по поводу моей особы, а Мэл не разделил их мнение.

Мне были безразличны брезгливая снисходительность отца и его воспитательные методы. Наши родственные отношения всегда строились на договоренностях. Но за Мэла сердце болело, несогласное с тем, чтобы он разрывал из-за меня семейные связи.

Несколько дней я наблюдала за ним. Ему звонили друзья, в основном, Мак и Дэн, и Мэл, не стесняясь моего присутствия, смеялся, слушая их рассказы, и делился о том, чем занимается в Моццо. Почти в каждой его фразе звучало "Мы с Эвой…", "Я так и сказал Эве…", "Вчера ходили с Эвой…". Поговорив с друзьями, он пересказывал мне последние институтские сплетни.

С дедом Мэл общался кратко и по делу, но всегда с большим уважением. Тот считался незыблемым авторитетом у внука, — вынесла я из их разговоров. Но родителям и сестре Мэл не звонил, так же как и они не донимали его телефонными трелями.

Моя нервозность нарастала. Меня угнетало быть причиной размолвки в чужой семье.

И так и этак я подходила к Мэлу, придумывая, как начать разговор, но слова казались надуманными, и он бы сразу догадался, к чему клоню. Теперь я понимала сомнения Мэла, когда он не решался сказать об ашшаваре*. Может, спросить напрямик? Нет, вопрос деликатный, здесь нельзя действовать топорно.

— Как думаешь, почему меня оставили в институте, а не предложили учиться в лицее? Твоя сестра там учится. Или меня посчитали недостаточно высокородной? — спросила у Мэла, когда мы пришли с пляжа.

Он посмеялся.

— Во-первых, высокородная леди, лицей — женское заведение. Твоих охранников не пустили бы внутрь…

— А разве женщин-телохранителей не бывает?

— Бывают. Не подумал об этом. Но их тоже не пустили бы. А еще потому что твой отец благодаря тебе поддерживает популярность и расположение Рубли. Ты не закрылась в мирке для избранных, а учишься в массах, несмотря на то, что стала слепой. Ты смело смотришь вперед.

— Ничего подобного! — возмутилась я пафосом в его словах.

— Это не я. Это газеты, — он бросил на колени мне увесистую пачку страниц.

В одной из колонок, посвященных сплетням и слухам о личной жизни известных людей, с восторгом сообщалось о моих успехах в лечении и о планах на будущее, в частности, о продолжении учебы в институте. А обо мне и о Мэле — ни слова, — закусила я губу.

— А когда твоя сестра закончит учебу?

— Через четыре года, — ответил он неохотно.

— А как поживает твой дед? — поинтересовалась я за обедом. — Разбирает очередное дело?

— Угу, — отозвался невнятно Мэл, помахав вилкой.

— А клиника Севолода процветает или разорилась? — поинтересовалась между прочим, когда Мэл вернулся с лечения.

— Процветает, — кивнул он с хмурым видом.

— А…

— Кузен здравствует, о тебе не спрашивал, — перебил Мэл. — Эва, к чему вопросы?

— Просто так, — попробовала увильнуть.