Билли Фицпатрик – Твоя хорошая тревога. Как научиться правильно волноваться (страница 13)
Когда я вернулась домой в Нью-Йорк после семи дней, проведённых с мамой, моя жизнь как будто оборвалась. Сильная тревога сменилась тяжёлой депрессией. Я почти никому не рассказала о случившемся и, конечно же, не стала упоминать о трагедии в социальных сетях: публичное заявление вернуло бы меня к реальности, напомнило бы, что Дэвида и правда больше нет. Знаете, как я себя чувствовала? Как будто я вышла из душа, обнажённая, ни о чём не подозревающая и абсолютно уязвимая, и тут на меня обрушилось цунами глубокой печали.
Хотя я прекрасно понимала, что я не первая, кто столкнулся с неожиданной смертью близкого человека, моему потрясению не было предела: я даже не представляла, насколько сокрушительной может быть утрата. Я обнаружила, что прохожу через циклы успокоения и тоски, причём более затяжные периоды скорби случались тогда, когда я случайно натыкалась на предметы, напоминающие мне о брате.
Да, то лето выдалось далеко не радужным.
Но и на этом всё не закончилось: меня осенило, что мне придётся пройти через самый тяжёлый опыт в своей жизни – написать и произнести надгробную речь. Для меня это событие приобрело ещё большую остроту, поскольку три месяца назад, когда скончался отец и мы с братом планировали поминальную службу, я отчётливо понимала, что не смогу выступить: моё состояние не позволяло взять себя в руки. В тот раз эта задача легла на плечи Дэвида. Его речь была проникновенной и включала в себя историю, которую я никогда раньше не слышала, о неугасающем оптимистичном духе отца, прекрасно отражающую его поддержку, доброту и любовь в нашей жизни.
На этот раз всё изменилось. Я осталась одна, без поддержки. Кроме того, на прощание должно было прийти большое количество гостей. У моего брата был огромный круг друзей, начиная с начальной школы, и мы были вынуждены ограничить список двумя сотнями знакомых и родственников, хотя присутствовать на «Празднике жизни Дэвида», как мы назвали церемонию, желали многие. Мне хотелось произнести речь, отражающую его личность – юмор, семейные ценности, отношение к друзьям – и то потрясение, которое все испытывали. Я действительно не знала, смогу ли я написать слова, которые раньше никогда не произносила вслух. И даже если бы у меня получилось, я сомневалась, что смогу говорить без бессвязных рыданий на глазах у всех.
В тот тяжёлый период мне очень помогли регулярные утренние чайные медитации. За месяц до смерти брата во время утренней практики я не пыталась писать речи. Я бы даже сказала, что старалась вообще об этом НЕ думать. Но во время очищения сознания, которое происходило в процессе медитации, я чувствовала, как открывалось пространство для раскрытия мыслей. Конечно же, я всегда это знала. Мне нужно было избавиться от страха, тревоги и печали, которые затуманивали разум. Кроме того, мне пришла в голову мысль – почти предчувствие, – что я должна найти способ не просто преодолеть боль, но и сотворить из неё нечто значимое, превратив негативные эмоции в полезные инструменты. И вот тогда в памяти всплыли воспоминания о неделе, проведённой в гостях у брата в Шанхае всего за год до его смерти, и о том, как я жалею, что не навещала его раньше и чаще. Я думала о том, что, хотя нам и не удавалось чаще встречаться, я сильно его любила, пусть и никогда не говорила об этом. После медитации все эти мысли, казалось, кристаллизовались – когда я села перед ноутбуком за обеденным столом, чтобы наконец-то написать речь, слова полились без всяких препятствий. Оказалось, что всё не так страшно, как я себе представляла.
В пятьдесят первый день рождения брата я проводила его с любовью, заботой и искренностью, как и хотела. Я чувствовала его присутствие. За свою карьеру я провела сотни, может быть, даже тысячи выступлений. Но это было самое значимое, которое я никогда не забуду. Я, конечно же, не успела оправиться от ужасной потери отца и брата, но произнесение той речи стало первым важным шагом к моему выздоровлению, которое продолжается и сегодня. Я осознала, что страшное горе и тревога подтолкнули меня к написанию слов, отражающих не только мою любовь, но и любовь всей семьи. Отчасти благодаря глубине скорби я смогла облечь в слова всё самое интересное, замечательное и поистине уникальное, что было в моём брате.
Порой мне даже не верится, что я смогла произнести ту речь, учитывая состояние, в котором я пребывала. Возможно, это был самый глубокий пример жизнестойкости в моей жизни. Если и было время, когда мне требовалось буквально взять себя в руки, переступить через эмоции и выступить, то это случилось именно тогда. Оглядываясь назад, я вижу проявление истинной внутренней силы. Я вытеснила глубокую тоску, тревогу и печаль и взяла себя в руки. Откуда же возникла эта выносливость? Отчасти это произошло благодаря практике медитации. Я укрепляла сознание, чтобы жить в моменте и давать себе разрядку. Такая передышка принесла мне огромную пользу и наделила чувством благодарности за свою жизнь. Через несколько дней после потери брата я испытала настоящее благоговение от того, что я по-прежнему здесь. Я вдруг поняла, как мне невероятно повезло, что я жива и могу наслаждаться миром, людьми в нём и вещами, которые делают меня счастливой, в то время как мой брат не мог этого сделать. Тяжелее всего я переживала чувство вины за то, что я недостаточно много сделала для него или вместе с ним. Я была недостаточно хорошей сестрой; я мало общалась с ним и не ценила все его удивительные качества, пока не стало слишком поздно (о последнем я по-прежнему думаю). Но, может быть, я могла бы выразить все эти мысли и чувства в своей речи – сказать это так, чтобы услышал весь мир, и таким образом подтвердить, что я извлеку уроки из потери единственного брата. Я ощутила новый импульс к действиям, направленным на то, чтобы лучше ценить жизнь – и особенно людей в моём мире.
Я знаю, что я не одинока в переживаниях утраты, горя и душевной боли. Нам всем приходится глубоко погружаться в себя и преодолевать такие душераздирающие ситуации, как эта. Мы – жизнестойкий вид, хотя многие из нас даже не подозревают об этом. Однако я это знала и тогда, и сейчас: мне нужно было не просто пережить эту речь; мне нужно было пережить всю оставшуюся жизнь.
Через несколько недель и месяцев после смерти брата я с удивлением обнаружила, что продолжаю жить дальше. Горе, как я выяснила, характеризуется не только депрессией, но и тревогой – плохим состоянием, о котором я говорила с самого начала книги. Я также осознала, что моя система выносливости начала полноценно функционировать. Даже несмотря на то, что я всё ещё оплакивала потери, я постепенно принялась черпать крупицы надежды и оптимизма, вставать с постели по утрам и браться за дела. Мне вдруг захотелось (и понадобилось) увидеться с друзьями. Меня вновь потянуло к исследованиям и многим другим проектам, которые я забросила, включая написание книги. В действительности, вялость, тревога по поводу работы, беспокойство о дальнейших шагах – весь этот дискомфорт начал меня мотивировать. Можно ли назвать это борьбой? Конечно. Мне было нелегко. Но при этом я знала, что моя тревога побуждала меня заниматься теми сферами жизни, которые наполнены смыслом. Я продвигалась вперёд, а в этом и заключается сложность и загадка человеческой стойкости.
Мне особенно запомнилась одна утренняя тренировка. Мой инструктор, Феникс, рассказала мне о глубокой пользе, которая приходит от реального физического давления во время сложной, изнурительной тренировки. Она поделилась со мной следующей цитатой
И тогда меня осенило. Как чёрно-белая картина, внезапно взорвавшаяся яркими красками, я вдруг осознала всю глубину мудрости, приходящей вместе с ужасной болью. Я поняла, что на самом деле физический и эмоциональный дистресс действовал как мощный толчок к движению. Фактически я воплощала в жизнь результаты нейробиологических исследований – идею, что тревога может мотивировать к изменениям и адаптации. Кроме того, мне удалось оценить масштабы события, после которого для меня открылся путь к новым свершениям. Именно после трагедии я поняла всю глубину своей стойкости, и тот факт, что я сумела произнести речь и полностью включиться в процесс восстановления, стал тому подтверждением. Однако самый значительный результат – это, пожалуй, новый уровень глубочайшей любви и признательности к семье, друзьям, единомышленникам и всем тем удивительным возможностям, которыми я пользуюсь в жизни. Такая перемена в сознании, восприятии и благодарности за всё, чем я дорожу, вызвала глубокие внутренние изменения, как будто гигантский фонарь высветил все плюсы и достоинства моей жизни.
Моя жизнестойкость обусловлена не только потерей отца и брата, но и адаптацией к любому другому эпизоду тревоги и извлечением из него уроков. В этом и состоит природа стресса и стрессоустойчивости. Мы не должны бороться с болью и переживаниями. Напротив, нужно трансформировать мощные негативные эмоции в нечто позитивное, чтобы стать более цельными, мудрыми, обрести силу и сделать что-то новое и креативное. Да, я не только изменила своё отношение к тревоге; я открыла в себе внутренний резерв, силу, которая подпитывает все аспекты моей жизни. Я больше делаю, больше чувствую, больше создаю и сильнее люблю. Я работаю продуктивнее и чувствую себя лучше. Моя жизнь изменилась в положительную сторону.