Бхагван Раджниш – Библия Раджниша. Том 4. Книга 2 (страница 50)

Мне нравится лунги, потому что она очень проста, простейшая: не надо кроить, не надо сшивать, ничего; просто любой кусок ткани может быть превращен в лунги запросто. Но я не был в Южной Индии, я был в Центральной, где лунги надевают только бродяги, бездельники, антиобщественные элементу. Это знак того, что человек не заботится об обществе, что ему нет дела, что о нем думают.

Когда я начал ходить в университет в лунги — когда я поступил в университет, — все замирало на мгновение: студенты выходили из классов, профессора выходили из классов. Как только я проходил по коридору, все вставали, я всколыхнул всех — прекрасный прием!

Вышел заместитель ректора: «Что случилось? Вышел весь университет. Прервали занятия на середине, вышли профессора. И тишина». Он увидел меня, и я всколыхнул его, у него даже не было слов, чтобы прореагировать на меня.

Я сказал: «По крайней мере, вам следует отреагировать. Все эти люди пришли посмотреть на мою лунги». Я думаю им понравилось, потому что каждый день профессора приходили в красивых одеждах, дорогих одеждах. Заместитель ректора был очень разборчив в своей одежде и очень знаменит.

У него было триста шестьдесят пять одежд, по одной на каждый день; за целый год вы никогда не увидели бы его в одинаковой одежде. Он был так помешан на вещах, так озабочен, что никогда не был женат. Однажды я его спросил: «Это как-то связано с вашей одеждой?»

Он сказал: «Как вы догадались?»

Я сказал: «В этом состоит моя работа, это мое исследование; я продолжаю исследовать, как вещи связаны между собой. У меня есть предчувствие, что из-за вещей вы не вступили в брак».

Он сказал: «Это правда, так как я думал снова и снова — это было просто, — или я могу завести жену, или я могу завести полный дом моих собственных вещей; оба фактора не могли существовать вместе. Она пришла бы и начала командовать. И, на самом деле, у меня не оставалось бы достаточно жалования: у нее были бы свои вещи, и она бы сказала: ‘У тебя есть все для полной жизни’. В конце концов я решил, что для меня лучше быть с моими вещами. Я их люблю». Это было почти помешательство. Он сказал: «Я могу пожертвовать всем ради моих вещей».

Если бы вы пришли к нему домой, то были бы удивлены: во всем доме нет ничего, кроме вещей, — он, его слуга и вещи.

Я сказал: «Даже когда вы вышли, никто не ушел. Только посмотрите… бедное лунги — самая бедная одежда — вывела их наружу. И я собираюсь приходить в лунги каждый день».

Он сказал: «Прекрасная шутка, один день — это сработает, но не носите это слишком долго».

Я сказал: «Когда я что-то делаю, то делаю это до конца».

Он сказал: «Что вы имеете в виду? Вы подразумеваете, что собираетесь приходить в лунги каждый день?»

Я сказал: «Именно это я и намереваюсь делать. Если я вам надоел, то я могу даже прийти без лунги. Это я вам обещаю. Если я вам вообще надоел, если вы попытаетесь утверждать, что это неправильно для профессора, и то, и другое, то меня это не волнует… Если вы можете помолчать, я буду ходить в лунги, если же вы начнете что-нибудь делать против меня — мой перевод или еще что-нибудь, — то тогда лунги снимается. Я приду… и тогда вы увидите настоящую сцену».

И это была такая веселая сцена, потому что все студенты начали хлопать, когда это услышали, и он так смутился, он просто вернулся назад в свою комнату. Он никогда не говорил ни единого слова о лунги. Я спрашивал много раз: «Как насчет моего лунги? Что-нибудь было предпринято против него или нет?»

Он говорил: «Только оставьте меня в покое — делайте то, что пожелаете. И я не хочу ничего говорить, потому что все, сказанное вам, опасно; никто никогда не знает, как вы это воспримите. Я не говорил: ‘Прекратите носить лунги’. Я говорил: ‘Возвращайтесь к своим старым одеждам’».

Я сказал: «Они ушли, а то, что ушло, то ушло — я никогда не оглядываюсь назад. Сейчас я намереваюсь ходить в лунги».

Сначала я ходил в лунги с длинной мантией. Потом, однажды, я бросил мантию и начал использовать только повязку. Снова было большое представление, но он держался холодно. Все выходили, а он не выходил, возможно, потому, что он боялся, что я сниму лунги. Он не выходил из своей комнаты. Я постучался в его дверь. Он сказал: «Вы уже это сделали?»

Я сказал: «Еще нет. Вы можете выйти».

Он открыл дверь только для того, чтобы увидеть, одет ли я или я снял с себя все. Он сказал: «Итак, вы сменили теперь и мантию тоже?»

Я сказал: «Я сменил и ее тоже. У вас есть что сказать?»

Он сказал: «Я не хочу произносить ни единого слова. О вас я даже не говорю с другими. Журналисты звонят и спрашивают: ‘Как такое было допущено в университете — ведь это станет прецедентом, и студенты могут начать ходить в лунги, и другие преподаватели могут начать ходить в лунги?’».

«Я им говорю: ‘Что бы ни случилось… даже если все начнут ходить в лунги, со мной будет все в порядке. Я не собираюсь его беспокоить, потому что он угрожает мне тем, что если я его как- нибудь побеспокою, он может прийти голым. И он говорит, что нудизм — это духовно приемлемый способ жизни в Индии. Махавира был голым, двадцать четыре тиртханкары джайнов были голыми, тысячи монахов до сих пор голые, и если тиртханкара мог быть голым, то почему профессор не может? В любом случае нудизм в Индии не может быть не уважаем’».

Так что он сказал: «Я говорю людям: ‘Если он хочет действительно создать хаос… и у него есть последователи, также в университете; многие студенты готовы делать то, что он им скажет. Так что лучше оставить его в покое’».

Я обнаруживал повсюду в своей жизни, что если вы немного готовы пожертвовать уважением к вам, то вы можете следовать с легкостью по своему пути. Общество играло с вами. Оно поставило уважение на слишком высокий пьедестал в вашем уме, а напротив него — все то, что оно не хочет, чтобы вы делали. Так что если вы делаете такие вещи, то вы теряете уважение. Однажды вы готовы сказать: «Меня не волнует уважение», и общество абсолютно бессильно сделать что-либо против вас.

Дети в любом случае вынуждены, и в будущем тоже, оставаться испорченными. Но испорченность можно сбросить в одно мгновение, потому что она не является вашей природой и вы не принесли ее с собой. Она была вам навязана, она — ваша тяжелая ноша. Вы можете избавиться от нее, вы можете выбросить ее прочь. Вы только будьте готовы к нескольким фактам, будьте готовы к неуважению. Но что есть уважение? Бели у вас нет самого себя, то что такое уважение?

Есть только одно уважение — самоуважение.

А у вас нет вас самих.

Вы не можете иметь какое-либо уважение; у вас нет уважения даже в своих глазах.

Целый мир может делать вид, что уважает вас, потому что это определенная сделка: вы делаете то, что хочет общество, а общество будет вас уважать. Это просто бизнес, и проигравший вы, потому что уважение — это всего лишь горячий воздух. А то, что вы даете взамен, — ваше твердое бытие.

Ради уважения вы совершаете самоубийство.

Это должно быть решением одного момента. Это не то, о чем должно думать годами: избавиться от уважения или просто быть самим собой… Э: о не вопрос веков. Если вы собираетесь думать годами, то вы продумаете вечность, а проблема останется той же самой.

Это единственный момент понимания, видения, как вы были обмануты. И как только вы увидите это, выбросьте прочь все уважение. Скажите всему миру: «Я готов быть неуважаемым целым миром, но я не готов быть неуважаемым самим собой. Я собираюсь начать новую жизнь самоуважения».

И для меня это — начало религиозного человека.

Беседа 27

ОДНА МА, ОДИН СВАМИ — И МЫ МОЖЕМ НАЧИНАТЬ ВСЮ ИГРУ СНАЧАЛА

24 февраля 1985 года

Уцелеет ли наш мир в третьей мировой войне?

У меня нет надежды, но вопреки всему я надеюсь.

Многое следует принять во внимание.

Во-первых, возможно, это хорошо, что не уцелеет. Мир настолько прогнил, стал настолько уродлив, что если он уцелеет и останется таким же, то это будет хуже, чем если бы он не уцелел.

Наш мир находится почти в такой же ситуации, как и тысячи людей… повсюду они всего лишь выживают, потому что они еще могут дышать. Они могут поддерживать дыхание в больницах со всеми видами медицинской помощи; дыхание же не их собственное — им нужны разные механические приборы, чтобы помогать им дышать.

Вы зовете к такой жизни? Это не более чем выживание, не жизнь — и такое выживание хуже, чем смерть, потому что смерть, по крайней мере, открывает новую дверь, очищает от старого, сгнившего хлама. Вот она действительная функция смерти: процесс очищения.

Все стареет, гниет, становится грязным, и приходит время, когда продолжение — уже не радость; это чистая мука, агония для вас и для всех, кто связан с вами. Вы уже никак не можете быть творцом, — а не будучи творцом, вы не найдете себе никакого оправдания в том, что являетесь обузой для многих людей. Смерть будет освобождением.

Возможно, наш мир подошел к точке, где выживание будет опасно; лучше, чтобы глава была закончена.

Мы наделали достаточно глупостей.

Мы причинили достаточно вреда природе, себе. Мы были помехой на земле.

Вся наша история — это история преступлений: человек против человека, человек против природы.

Что мы творили здесь? Почему мы должны беспокоиться о выживании?