Безбашенный – Арбалетчики князя Всеслава (страница 54)

С рынка Нирул пригласил меня к своему отцу, у которого мы и пообедали. За обедом обговорили будущее парня, чем кузнец остался весьма доволен. Поговорили и об оружейном деле, на котором мужик, как говорится, собаку съел. Осмотрев мой меч, он сказал мне, что его рукоять – кельтиберская, но это новодел вместо износившейся старой, а вот клинок – гораздо старше рукояти, лет пятьдесят ему, как минимум, и он – уж точно турдетанский. Это сразу видно – несколько длиннее кельтиберских и более "треугольной" формы, унаследованной ещё от бронзовых мечей предков турдетан – тартессиев. И это очень хороший меч – клинок почти не сточен и полностью сохранил исходную форму.

Вот взять, к примеру, тот же ксифос греческих гоплитов – почему его клинок "листовидной" формы, то есть суженный у рукояти? Да от переточек постоянных! Сталь у большинства мечей мягкая – твёрже и пружинистее она становится только после долгой холодной ковки, но это слишком дорого для большинства. А удары далеко не всегда удаётся принять на щит, часть их приходится и на клинок у рукояти, вот и стачивается он в этом месте при выведении зазубрин. Совсем не таковы те новенькие греческие ксифосы, которые только что из кузницы.

Так же стачиваются и фалькаты, скопированные с этрусских кописов и греческих махайр. Для конного это хорошее оружие, а вот для пешего удобнее прямой меч. Но конными воюют те, кто побогаче, и им подражают остальные – ему, например, практически одни только фалькаты и заказывают. Вот римляне – не дураки. Фалькату Сципион разрешил своей кавалерии, но пешим легионерам – только прямой кельтиберский меч.

Нирулу я дал "увольнительную с ночёвкой", и они с отцом пошли улаживать свои дела с родителями зазнобы парня, а я снова прогулялся по рынку, приглядываясь и прицениваясь. Хоть и на довольствии мы у нанимателя, но оно ведь в античном мире не такое уж и полное – кормить тебя у Тарквиниев кормят, а вот одеваться, например, изволь на собственный кошт. Да и служить всю жизнь солдатом-наёмником как-то не слишком охота. Перекантоваться, да скопить первоначальный капиталец – эпоха первоначального накопления называется – это да, это можно и таким путём, раз лучшего не подвернулось, но на перспективу надо присматриваться к тутошним раскладам и присматривать себе место в жизни поприличнее, да посолиднее. Ну и, раз уж с первоначальным накоплением дела у меня складываются удачно, то самое время и в ценах здешних на всё для начала разобраться. Поскольку моему рабу уже относительно недолго оставалось им быть, а я уже успел привыкнуть к статусу простого турдетанского рабовладельца, меня невольно потянуло понаблюдать за торговлей "говорящими орудиями". По военному времени их тут хватало, и продавали их недорого. Ну, по сравнению. Где-нибудь в Греции простой раб стоил бы в среднем, как мне говорили, около двухсот драхм, то есть в районе сотни с лишним шекелей – ага, дешёвые рабы, называется. Здесь же за таких просили от двадцати до шестидесяти.

Причём, я не сразу въехал, почему средненького, а то и щуплого ливийца или нумидийца – североафриканца, короче – отдают не меньше, чем за сорок, а то и пятьдесят шекелей, а здоровенного кельтибера или кельта оценивают в двадцать, максимум – тридцать. Позже, впрочем, сообразил. Приковывать надо сразу же этих мордоворотов-военнопленных, не то однозначно сбегут. А бежать им недалеко, и навыки соответствующие у них имеются – воины как-никак. Ну и кому здесь нужна эта лишняя головная боль? Североафриканцу же бежать отсюда некуда – моря ему на своих двоих не пересечь и втихаря на корабле не заныкаться. Да и приметен он здесь – сразу видно, что беглый раб. Потому и покупать его не так рискованно. Местные иберы стоили средне, шекелей тридцать – сорок. В основном – оказавшиеся на свою беду не там и не тогда пейзане. В принципе им есть куда смазать салом пятки, но решительности у них маловато, да и больших бед при попытке сбежать не наворотят – не бойцы. В общем, с работничками более-менее ясно.

Стоит ли удивляться тому обстоятельству, что мой инстинкт самца довольно быстро перенаправил моё внимание туда, где торговали рабынями? Тем более, что если рабам-мужикам покупатели только щупали мускулы и осматривали зубы, то рабынь-баб требовали раздеть и не просто разглядывали, а ещё и лапали достаточно откровенно, а толпа зевак всё это дело весело комментировала.

В основном бабёнки были местные, но встречались и рыжие кельтки, и смуглые ливийки, и даже одна негритяночка – довольно симпатичная, кстати. То ли случайно, то ли чувство юмора у работорговца было такое, но рядом со знойной африканкой сидела и маленькая обезьянка. Вместе он их продаёт, что ли? "Шоколадка", конечно, как товар экзотический и потому особо престижный, продавалась за полторы сотни шекелей. С обезьянкой или без оной – я так и не понял, да и не стал вникать – один хрен жаба задавит при такой цене. Гораздо дешевле, но тоже сурово – сотню шекелей – стоила одна ливийка. Тридцатилетнюю лузитанку с десятилетней девочкой отдавали за шестьдесят, бабёнки от шестнадцати до тридцати, тоже испанки, шли от тридцати до пятидесяти, а дешевле всех – всего двадцать шекелей – просили за молодую и довольно симпатичную кельтиберку со связанными и оттянутыми вверх руками – видимо, спрос и цену сбивал её непокорный нрав, поскольку её даже не раздели. Из тех девиц, что шли от тридцати до пятидесяти, я как раз разглядывал одну за пятьдесят – шекелей, конечно, лет ей было около двадцати, гы-гы! Покупать её я уж точно не собирался, но отчего ж не поглазеть на стриптиз-шоу, когда показ бесплатный? Это была бастулонка с южного побережья, явно с небольшой финикийской примесью, и своей цены она явно стоила – смуглая, с вьющимися чёрными волосами, черноглазая, фигуристая – верхние выпуклости так и просятся в руки!

– Новичок решил остепениться и завести наложницу? – раздался насмешливый и знакомый голос сзади. Обернувшись, я сперва не понял юмора, а когда понял – надеюсь всё-же, что вида сумел не подать – слегка выпал в осадок. До сих пор я как-то наблюдал "почтенную" Криулу и её дочку в мешковатых иберийских туниках и юбках, да ещё и в плащах – не май ведь месяц – и всё это на них было из толстой грубой ткани. Ну, не такой грубой, как у простых пейзанок, потоньше, но разница была не столь уж и велика. Словом – в деревне они и одевались по-деревенски, но здесь, в каком-никаком, а всё-же городе, они переоделись по-городски. А по-городски – это в античном мире значит – по-гречески. И не в мешковатые, хоть и тонкой ткани, дорические хитоны, а в платья лёгкие – хрен их знает, как они там называются, облегающие – ага, на талии, а вот выше и ниже оной – так пожалуй, что и обтягивающие… В общем, фигуру их нынешнее городское одеяние скорее подчёркивало, чем скрывало. Нет, всё-таки глаз у меня – алмаз! Ведь там, в деревне – под какой мешковиной ТАКИЕ "природные богатства" распознал!

– На наложницу я пока ещё не заработал, почтенная! – бодро и весело ответил я, – Но на далёкое и светлое будущее не мешало бы присмотреться и прицениться.

Зима в Кордубе средиземноморская. Ночью ещё как-то даёт о себе знать, но днём, да ещё и солнечным – нам бы в России такие зимы! Вот и "почтенная" с Велией, согревшись под солнцем, плащи скинули и на сгиб локотка повесили. А выемки спереди на их платьях глубокие, да и сами платья выше талии – ну, не то, чтоб очень уж туго всё обтягивали, такого греческий покрой не предусматривает, но верхние выпуклости у обеих сдвинуты вместе, и ложбинки между ними просматриваются чётко. Зрелые "достоинства" мамаши оказались, конечно, гораздо более выдающимися, чем у её юной дочурки, и мой глаз-алмаз невольно сфокусировался на точке, расположенной примерно на голову ниже её подбородка. Оттуда, оценив зрелые достоинства, он стрельнул в аналогичную точку юных достоинств, потом снова туда, потом снова обратно…

Судя по тому, что Криула то слегка улыбалась, то хмурилась, её голова была, надо полагать, занята решением нетривиальной головоломки – как расценивать столь нескромный взгляд наёмного солдафона – то ли как возмутительную дерзость, то ли как своего рода грубый солдатский комплимент. Девчонка же, хоть и сдерживала смех, но улыбалась во все свои тридцать два безупречных зуба. Потом уронила кошелёк – ага, с понтом случайно, наклонилась за ним – да так, чтобы волосами не загородить мне обзор её выпятившихся достоинств – пару раз при этом "промахнулась", затем таки подобрала, выпрямилась, скосила глаза на мать, убедилась, что та не видит, и на пару мгновений показала мне язычок. Её мать тем временем, решив головоломку благоприятным для меня образом, тоже улыбнулась уже отчётливее.

– Максим, а если бы мы стояли там, – девчонка указала пальчиком на помост с рабынями, – Сколько бы мы тогда стоили?

– Ну и шутки у тебя, Велия! – слегка оторопела "почтенная".

– Так интересно же, мама, хи-хи! Так сколько, Максим?

– Тут – нисколько.

– И как это понимать? – похоже, мамаша склонялась к включению обиды, да и дочурка озадачилась.

– Тот, кому повезло бы отловить вас, был бы глупцом, если бы выставил вас на продажу тут. Я слыхал, что в Греции цена на красивую рабыню-танцовщицу может даже равняться цене неплохого дома. Не знаю, правда ди это…