Безбашенный – Античная наркомафия-8 (страница 111)

– А почему, досточтимый? – не въехала Каллироя, – Разве мушкетёры не могли теперь отстреляться и сами?

– Да, во многих случаях уже могли, особенно с крепостных укреплений, а часто и при обороне в чистом поле. Но войны ведь, ребята и девчата, для чего затеваются? Тем, кто намерен только обороняться, война не нужна – они и без неё прекрасно обошлись бы, если бы были уверены, что и соседи оставят их в покое. Затевает войну тот, кто намерен не обороняться, а наступать. А в атаке мушкетёр слаб. Попасть в кого-то на бегу он едва ли сможет, а в рукопашной, ради которой и затевается атака, пикинёры сильнее. У первых рядов и каски с кирасами, и пятиметровые пики у всех, а в тесной схватке, когда пика уже бесполезна, и пикинёр фехтует шпагой ничуть не хуже мушкетёра. Поэтому для успешной атаки нужны пикинёры, а атакует тот, у кого их достаточно, чтобы одолеть в рукопашной и после всех потерь от огня противника. Чем больше пикинёров, особенно одоспешенных, тем больше шансов на успешную атаку. Кстати, за семнадцатый век и каски с кирасами приобрели спереди форму, которая принимала пулю под косым углом, и пуля во многих случаях рикошетировала от них. То есть всех атакующих пикинёров не перестреляешь всё равно, рукопашной с оставшимися не избежать, а значит, и обороняющейся стороне тоже нужны свои пикинёры – кто-то должен остановить пикинёров противника и дать своим мушкетёрам возможность продолжить их расстрел. Вот если бы мушкетёров можно было сделать посильнее в рукопашном бою – тогда это было бы другое дело. И как раз в этом направлении военно-техническая мысль работала особенно активно. Существовало много вариантов гибридного холодно-огнестрельного оружия, но подавляющее большинство из них были дурацкими – типа пистолета-топора или пистолета-шпаги. Для мушкетёра такое оружие не подходило. Более дельную конструкцию – кинжал, вставляемый в ружейное дуло – придумали браконьеры и контрабандисты, спалившиеся со своим новшеством в окрестностях французского города Байонна в Аквитании. На него обратили внимание, и уже с середины семнадцатого века байонет или багинет начал применяться мушкетёрами.

– Не очень-то это удобно, – заметил мой наследник, – Это же и рукоять кинжала тонкая и без набалдашника, и держится он в дуле ненадёжно – и кинжал плохой выходит, и наконечник пики не лучший.

– Да и древко – так себе, – добавил царёныш, изобразив руками укол, а затем и рубящий удар дулом винтовки, отчего рассмеялась почти вся пацанва.

– Всё верно, ребята и девчата, – согласился я, – Все народы, изобретавшие копьё, делают его древко одинаковым, и ни один ещё не додумался делать его в виде ружья или подобного ему несуразия. Получилось скверное подобие пики – короткое, тяжёлое, очень неудобное и ненадёжное. Против пикинёров в рукопашном бою, хоть без багинета, хоть с ним, шансов всё равно никаких. И стрелять из мушкета, когда багинет в дуле, тоже нельзя. Но атаковать мушкетёров и легковооружённых солдат противника мушкетёр с багинетом уже хоть как-то мог, а в крайнем случае даже и худо-бедно отмахиваться от атаковавшей его кавалерии… Хоть это копьецо и дурацкое, оно всё-таки длиннее шпаги, и это уже хоть и небольшое, но преимущество. Во всяком случае, такой способ совмещения холодного оружия с огнестрельным оказался самым удачным из всех прежних, и дальнейшая мысль военных технарей начала работать над его усовершенствованием. С общей длиной ничего поделать нельзя – даже с двуручным мечом в качестве багинета пику по длине не догнать. Поэтому на длину плюнули сразу, а задачи решали другие – надёжное крепление на дуле и возможность стрелять. В результате ближе к концу семнадцатого века появился штык со втулкой, которая надевалась на ружейное дуло снаружи, а лезвие было смещено вбок и не мешало выстрелу. Оно могло быть как клинковым, так и игольчатым. В дальнейшем его и ещё сдвинули вбок, чтобы с примкнутым штыком можно было и перезаряжаться, а лезвие стало преобладать игольчатое трёхгранного сечения. Такой штык сосуществовал какое-то время с багинетом на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков, а затем вытеснил его окончательно. А параллельно изменили и сам мушкет – его дульную часть приспособили для крепления втулки штыка, а ложу сделали поудобнее для штыкового удара. Ну, точнее, сделали её не такой неудобной для него, но и не такой удобной для стрельбы, как была у прежнего классического мушкета. Откровенно говоря, уродец вышел ещё тот.

– И стрелять из такого мушкета плохо, и врукопашную штыком драться плохо, – констатировал второй из васькинских парней.

– Да, компромисс между двумя разными задачами, одинаково плохой для обеих, но позволяющий решать их обе хоть как-то. Кстати говоря, во избежание путаницы новый тип оружия в русском языке назван не мушкетом, а фузеей, а солдат с ней – фузилёром. А кроме ложи и дульной части под штык фузея отличается от мушкета ещё и металлическим шомполом. Штык ведь тоже короткий, и принимать удар кавалерийского клинка на него выходит не всегда. Приходится принимать его и на само ружьё, но ствол тонкостенный из мягкого железа, под ударом может промяться, и как после этого пулю в него заталкивать при заряжании? А если оказался таким Гераклом, что сумел, то чего ждать при выстреле? – курс рассмеялся, – А деревянный шомпол, он же забойник – плохая защита деревянной ружейной ложе. Поэтому ввели металлический и удары велели бойцу принимать на него. Но латунь – удовольствие дорогое, а железный шомпол повреждает ствол. А в результате страдает точность огня, да и скорострельность тоже, ведь солдат при заряжании должен беречь руку от острых граней штыка. И длина в два с половиной раза меньше пики.

– От пикинёров при этом отказались? – спросил Кайсар.

– Ну, начали отказываться, скажем так. Всё-таки соблазн вооружить всю пехоту огнестрельным оружием был велик, а недорогой ударно-кремнёвый замок это позволял. К тому времени от прежних вольнонаёмных армий европейские государства уже отказались и перешли к регулярным. Солдат теперь получал не только жалованье – когда его наконец спохватывались и выплачивали, но и паёк, и оружие, и обмундирование от казны. Набор в некоторых государствах был откровенно принудительным, в других теоретически найм по согласию, но тоже не совсем добровольному. Иногда совершенно свободный выбор бывал между наймом в солдаты и виселицей, – юнкера рассмеялись, – Бродяг, например, очень не любили не только в Англии, а когда понадобились солдаты в новые регулярные армии, их особенно сильно невзлюбили везде. Попался праздношатающийся патрулю на дороге, так если не докажет, что он местный арендатор или ещё как-то законно трудоустроен, то это считалось преступлением, за которое вполне могли и арестовать. Особенно, если нужны люди на те работы, на которые никто не рвётся. А ты не бродяжничай, а работай, как все порядочные люди. Что значит, работы нет? На руднике нужны рудокопы, в порту нужны грузчики, на флоте нужны матросы, в армии – солдаты, а для тебя, оказывается, работы подходящей нет? Да ты просто закоренелый преступник, по которому плачет верёвка! Ну, судить тебя будем завтра, так что подумай до утра – суд может и снизойти, если увидит искреннее раскаяние и стремление исправиться, – курс рассмеялся, – В общем, находили для армии контингент, которого не жаль, а раз его не жаль, то и обращение с ним как с расходным материалом – троих забей, двоих повесь за дезертирство, одного выучи. Зато этот один – как механизм. Капрала со шпицрутеном он боится больше, чем противника на поле боя. Велено шагать вот так – он шагает вот так, – я показал молодняку вышагивание из старой кинокомедии "Фанфан-Тюльпан", – Военного смысла в этом шаге нет никакого, просто высокопоставленным любителям поиграть в живых солдатиков кажется красивым, когда все шагают одинаково и не так, как штафирки на гражданке, а "по-военному".

– Смысл только в этом? – спросил Волний.

– Конкретно вот такого дурацкого шага – только в этом. Но у всей той дурацкой муштры в целом был один общий смысл – приучить солдата бездумно выполнять любую команду, невзирая ни на что. Велел ему капрал со шпицрутеном смотреть только вперёд – он смотрит только вперёд. Живы ли ещё соседи справа и слева или их уже убило шальной пулей или осколком, он не видит, он туда не смотрит, а вышагивает как положено в такт барабанной дроби. Попадут в него или нет – это как повезёт, если убьют – может, оно и к лучшему, кончится хотя бы этот каждодневный кошмар, чего ей дорожить, такой жизнью? А вот если он собьётся с ритма и шагнёт не в ногу или не так, как положено, то схлопочет капральским шпицрутеном по спине, и это не "может быть", а наверняка. Ну, если капрал ещё жив, но ведь это же ещё обернуться надо, чтобы проверить, и если эта сволочь, не дай бог, всё ещё жива – представляете, что тогда будет? Он – не просто представляет, а знает абсолютно точно, и ему этого очень не хочется, – юнкера рассмеялись, – Такого солдата в любую самую самоубийственную атаку погнать можно, и он будет продолжать выполнять приказы, невзирая ни на какие потери. Ну, это в теории, конечно, на практике такого ни одна армия добиться не могла, но к этому стремились как к идеалу и чего-то в этом плане даже добивались. Такой стойкости к потерям от такого никчемного отребья, как в таких армиях восемнадцатого и первой половины девятнадцатого века, не добивался больше никто и нигде. А потери – плевать на них, в учебных лагерях новых таких же болванчиков муштруют, а отребья того никчемного шляется по дорогам ещё больше, и чем больше его сожрёт война, тем здоровее и благополучнее будет избавленный от него социум. В Европе не было даже нормальной военной медицины. А зачем она нужна, когда отребье гибнуть должно порция за порцией, и чем больше, тем лучше?