Бетти Смит – Милочка Мэгги (страница 68)

Как только Клод занял свой стул у окна, Пэт сел на тот, что стоял у окна напротив. Трубка, подаренная Клодом на Рождество, вызывающе торчала из нагрудного кармана его рубашки, а курил он глиняную с коротким черенком. Пэт молчал. Он просто сидел и пристально смотрел на Клода. Клод пристально смотрел на левую мочку Пэта, стараясь вывести тестя из себя. Но Пэт тоже знал этот прием. Он пристально смотрел на правую мочку Клода.

В десять утра Клод знаком попросил Милочку Мэгги выйти с ним в спальню. Как обычно, он попросил у нее двадцать пять центов, пояснив, что не хотел просить в присутствии ее отца.

Когда Клод ушел, Милочка Мэгги спросила:

— Папа, почему ты не сидишь в своей прекрасной комнате наверху?

— Там холодно.

— Я поставлю тебе керосинку.

— Мне внизу больше нравится.

Вернувшись, Клод уселся на свое место. Пэт снова вперился в него взглядом. Клод встал и, не говоря ни слова, ушел в спальню. Когда Милочка Мэгги вошла, чтобы позвать его обедать, то обнаружила, что он лежит на кровати, подложив руки под голову, и пялится в потолок. От обеда он отказался. Она присела на край кровати и похлопала его по щеке.

— Мистер, вам известно, что вы уже две недели как женаты целых два года?

— Я снова забыл.

— Это я забыла. Давай сходим сегодня отпраздновать.

— Отлично! — Клод перекинул ноги на пол и сел на постели.

— Давай пойдем в тот ресторанчик с чоп-суи, куда ты меня водил, когда был мне только мистером Бассеттом. Мы так замечательно провели время! Я, по крайней мере. Помнишь, какой тогда шел дождь?

— Хм, — Клод подавил притворный зевок. — Это было так давно. Вряд ли я это помню.

— Пусть папа сам готовит себе ужин, он просто несносен. И для Денни пусть готовит сам.

Они прекрасно провели время. Поужинав китайским рагу, они отправились посмотреть водевиль на Бушвик-авеню. Когда спектакль закончился, была уже почти полночь.

— Предлагаю закончить празднование как обычно — шампанским или его эквивалентом.

— Ты на меня сердишься?

— С чего ты взяла?

— Тогда не смей говорить со мной словами из словаря, слышишь?

Милочка Мэгги с Клодом отправились в лавку, где торговали сидром. В доказательство того, что там торгуют исключительно сидром, а не чем-то покрепче, в витрине красовались кувшин с сидром и ваза с яблоками. Они прошли через пустой магазин в заднюю комнату и выпили по кружке «игольного» пива[55]. Оно стоило тридцать центов за стакан, и Милочка Мэгги подумала, что это ужасно дорого, тем более что шампанское нравилось ей намного больше. Ей стало интересно, платит ли ее отец по тридцать центов за кружку, потому что он был не из тех, кто разбрасывается деньгами. Клод сказал, что Пэт пьет безалкогольное пиво, и то только тогда, когда за него платит его друг-коротышка Мик-Мак. Потом они посмеялись над тем, как Пэт все утро пялился на Клода с рождественской трубкой в кармане.

— Он намекал, — сказала Милочка Мэгги, — что не хотел в подарок на Рождество трубку.

— Намек, однако, вышел тонкий и тихий, — ответил Клод.

И они продолжали смеяться… Но на следующее утро все повторилось: Пэт с трубкой в кармане, попыхивая закопченным до черноты глиняным обрубком, молчаливо уставился в ухо Клоду. В десять утра Клод, как обычно, вышел за сигаретами и газетой. Прошел час, но он еще не вернулся. Денни пришел на обед, поел, ушел обратно в школу, а Клода все еще не было. Милочку Мэгги охватила внутренняя дрожь. В два часа пополудни она вошла в гостиную и подошла к отцу. Она заговорила с ним с холодным самообладанием.

— Отлично, папа. Ты своего добился! Ты выжил Клода своим подлым ехидством. Ты же взрослый человек! Почти два месяца дуться из-за того, что тебе не понравился рождественский подарок! Постыдился бы! Если бы ты не был моим отцом, я бы отстегала тебя хлыстом! Если он не вернется, я заберу из банка все свои деньги и поеду искать его, пусть даже мне всю страну придется пересечь…

Выдав это, Милочка Мэгги не выдержала и разрыдалась.

— Я так его люблю, я так его люблю. Он со мной всего на несколько недель, а тебе понадобилось его выгнать… Я не могу больше так жить, — всхлипывала она. — Лучше бы я умерла!

Пэт был пристыжен и немного напуган.

— Эй, я же просто пошутил, детка, милая. Не брал я отпуска. Я взял больничный на пару дней. Завтра иду на работу.

Милочка Мэгги подавила рыдания.

— Ты самый лживый человек на свете. И Денни весь в тебя. Он тоже растет лжецом. Совсем как ты. Дай сюда эту трубку! — выкрикнула она.

Не успел Пэт отдать дочери трубку, как она выхватила ее у него из кармана, порвав рубашку. Потом она вырвала у него изо рта глиняную трубку и швырнула об пол, разбив вдребезги.

— Еще одно слово, и я разобью новую трубку тебе о голову!

«Умница! Умница! — воскликнул Пэт про себя. — Ах, какой у нее темперамент…»

Пэт оделся и отправился на поиски Клода. Он обнаружил его почти сразу же, в лавке Брокмана. Клод сидел на табурете у прилавка со стаканом сельтерской воды у локтя. Брокман стоял, навалившись на прилавок. Голос у него охрип. С десяти утра он рассказывал Клоду историю своей жизни.

— Значит… — говорил он, когда вошел Пэт, — мой старик так и не выучился говорить по-английски. Он завел себе ферму в Хиксвилле, на Лонг-Айленде. В те времена земля стоила гроши, и…

Клод увидел Пэта и придвинул ему табурет.

— Мистер Брокман, хочу представить вам своего отца, мистера Мура. Почтенный сэр, это мистер Брокман.

Брокман с Пэтом пожали друг другу руки.

— Сельтерской для всех! — провозгласил Пэт. — Я угощаю.

Подали сельтерскую. Брокман продолжил было свою сагу:

— …значит, мой старик вставал в четыре утра и мыл свой зеленый салат…

— Передохни, старина, — прервал его Пэт. Он поудобнее устроился на табурете, прокашлялся и начал: — Детство мое прошло в графстве Килкенни…

Пэт с Клодом вернулись домой к ужину. Они вошли в дверь, мысленно побратавшись. Милочка Мэгги приготовила им шикарный ужин.

В доме воцарился мир.

Глава сорок первая

А потом снова настал мартовский день, день ложной весны. Пока Клод в пижаме сидел на кухне и завтракал, Милочка Мэгги проскользнула в спальню, приколола мешочек с золотой монетой во внутренний нагрудный карман его пиджака и достала из комода чистую рубашку, белье и носки.

«Нельзя, чтобы он увидел, что я плачу. Я должна вести себя так, словно сегодня обычный день».

Клод оделся, оставив только пиджак, вышел в гостиную и сел у окна. Милочка Мэгги быстро закончила дела на кухне, взяла шитье и села рядом с ним, как время от времени делала. Иногда она заговаривала с мужем низким, тихим голосом, и тот отвечал взглядом или улыбкой.

Клод открыл окно и высунулся наружу. Милочка Мэгги высунулась вместе с ним, и южный ветер заиграл у нее в волосах; она прислонила щеку к щеке мужа.

— Это ветер-шинук, — прошептал он, словно не хотел, чтобы она расслышала.

— Да, — прошептала она в ответ.

Клод словно не замечал ее.

Милочка Мэгги вышла на кухню и, тяжело ступая, вернулась обратно. Клод вздрогнул от звука ее шагов и закрыл окно.

— Если ты дашь мне двадцать пять центов…

— Конечно, — Милочка Мэгги дала ему монету и принесла из спальни пиджак. Она помогла мужу надеть пиджак, повернула его к себе и застегнула пуговицы.

— Сразу же возвращайся, слышишь? — весело сказала она.

— Вернусь, — он поцеловал ее и ушел.

Так у них и повелось.

Клод возвращался домой с первым снегом, что-нибудь привозил, работал неделю-две, а потом не работал, и Милочка Мэгги была счастлива наслаждаться каждым днем его присутствия, и он был всегда очень нежен с ней, добр с Денни и терпелив с их отцом. И оттого, что она знала, что это было так ненадолго, все было еще прекраснее.

А потом наступал особенный мартовский день — день, непохожий на остальные. Сразу же после могла подняться метель, но в тот день дул сладкий южный ветер. И прохожие шли по улице в пальто нараспашку, и у кого-нибудь на крыльце разворачивалась газета, и ее страницы возносились в воздух, словно воздушные змеи.

И тогда Клод терял спокойствие, открывал окно, высовывался наружу и подставлял лицо ветру, закрывал глаза, словно в экстазе, и прислушивался, словно слышал, как издалека его кличет любимый голос. Он шептал «шинук» и склонял голову, словно давая обещание. В тот день он покидал Милочку Мэгги.

Когда зимой Клод сидел у окна, глядя на улицу и в серое небо, ждал ли он… ждал ли того дня и чувства, которое подсказало бы ему, что над горами Монтаны подул ветер-шинук и ему пора в путь? Какие мысли носились у него в голове, когда он сидел и молча ждал, глядя в окно?

Может, ему мечталось о прериях, где пшеница растекается золотом на ветру? Или о том, что при виде Скалистых гор, пронзающих небо, неизбежно начинаешь верить в Бога, потому что мир так огромен? Случалось ли ему добраться до старого Юго-Запада[56] и поверить, что он в Испании? Думал ли он о том, как когда-то шел вдоль реки, чтобы узнать, откуда она течет или куда впадает? Вспоминал ли о том, как стоял на берегу где-нибудь в Южной Флориде и смотрел на раскинувшийся перед ним Атлантический океан, осознавая, что это тот же самый океан, запах которого он каждый раз чувствовал в Бруклине перед дождем? И, если он пойдет по берегу на север, то когда-нибудь дойдет до Рокуэя[57], откуда всего час до его возлюбленной?

Может, Клода манили в путь эти великие мечты? Или, как вывел для себя отец Флинн, впервые поговорив с Клодом, тот скитался по стране, пытаясь отыскать имя, место или человеческую душу, которая сказала бы ему, кто он, что он и откуда взялся? Искал ли он то, что принадлежало ему по праву рождения? Об этом ли он думал в те зимние часы, когда сидел у окна?