Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 42)
Все кругом менялось. Фрэнси паниковала. Ее мир ускользал от нее, а что займет его место?
Она рассказала об этом папе. Он попросил ее высунуть язык и померил пульс. Печально покачал головой и ответил:
– Тяжелый случай, очень тяжелый.
– Что со мной?
– Ты взрослеешь.
Взросление отравляло очень многое в жизни. Оно испортило славную игру, в которую они играли, если в доме нечего было есть. Когда деньги заканчивались и продукты тоже подходили к концу, Кэти затевала с детьми игру в Северный полюс – как будто они исследователи, и в пути их застала снежная буря, а запасов у них совсем немного. И нужно продержаться, пока не подоспеет помощь. Мама делила остатки еды из буфета на порции и называла их рационом, а когда, поев, дети жаловались на голод, отвечала: «Мужайтесь, друзья, спасательная экспедиция уже в пути». Когда деньги появлялись, мама накупала продуктов и непременно приносила маленький тортик, в ознаменование победы втыкала в него флажок и говорила: «Мы победили, друзья. Мы добрались до Северного полюса».
Однажды, после очередной
– Когда исследователи голодают и терпят разные лишения, они это делают ради какой-то
И Кэти вдруг посмотрела на нее устало. И произнесла слова, которых Фрэнси тогда не поняла:
– Ты догадалась, в чем тут подвох.
Взросление отравило удовольствие от театра – ну, не от театра как такового, а от пьес. Фрэнси не нравилось, что главное событие происходит, как по заказу, в нужный момент.
Вообще Фрэнси горячо любила театр. Когда-то она хотела быть подружкой шарманщика, потом школьной учительницей. После первого причастия решила пойти в монахини. А в одиннадцать лет захотела стать актрисой.
Дети в Уильямсбурге мало чего видали на своем веку, но театр видели все. В те времена существовало много хороших трупп по соседству: «Блэнис», «Корс Пайтон», «Ликеум Филиппа». «Ликеум» вообще находился за углом. Местные звали его запросто «лыко». Фрэнси ходила в него на дневные представления каждую субботу (только не летом, когда театр закрывался), если удавалось наскрести десять центов. Она сидела на галерке и часто приходила за час до начала спектакля, чтобы занять место в первом ряду.
Фрэнси была влюблена в Гарольда Кларенса, премьера. После субботнего утренника она дожидалась его у служебного входа и потом провожала до старого дома из бурого камня, где он жил, совсем не по-театральному, в скромной меблированной комнате. Даже по улице он шел походкой актера старой школы, не сгибая коленей, а его лицо сохраняло розовый румянец, словно в гриме юноши. Он шел на прямых ногах, не спеша, не глядя по сторонам, и курил солидного вида сигару, которую выбрасывал перед тем, как войти в дом, потому что квартирная хозяйка не позволяла великому актеру курить в помещении. Фрэнси стояла у поребрика и с почтением смотрела на выброшенный окурок. Однажды она сняла с него бумажную окантовку и целую неделю носила на пальце, как будто обручальное кольцо.
В одну из суббот Гарольд и его труппа давали «Возлюбленную священника», там обаятельный сельский священник влюбляется в Герри Морхауз, ведущую актрису. Главная героиня устроилась на работу в бакалейную лавку. А злодейка тоже влюбилась в красивого молодого священника и вечно измывалась над героиней. Она заявлялась в своих злодейских мехах и бриллиантах в лавку и заказывала фунт кофе. И там был один жуткий момент, когда она произносила роковые слова: «Смолоть мне!» Зал просто стонал. Все понимали – у хрупкой, прелестной героини не хватит сил управиться с огромным колесом кофейной мельницы. И еще все понимали – девушку выгонят с работы, если она не выполнит приказ. И вот она, бедняжка, лезла из кожи вон, но колесо не поддавалось. Она умоляла злодейку пощадить ее, говорила, как нужна ей эта работа. А злодейка знай твердила: «Смолоть», и только! И вот когда, казалось, все пропало, являлся красавчик Гарольд, с розовым лицом, в наряде священника. Смекнув, в чем дело, он через всю сцену швырял свою широкополую шляпу выразительным, но непристойным жестом, подходил на прямых ногах к мельнице, молол кофе и спасал героиню. Воцарялась гробовая тишина, когда запах свежесмолотого кофе распространялся по театру. Потом начинался сумасшедший дом. Настоящий кофе! Реализм на сцене! Все видели кофейную мельницу в жизни тысячу раз, но на сцене впервые, это была революция! Злодейка, скрежеща зубами, говорила: «Опять осечка!» Гарольд обнимал Герри, перетягивая все внимание на себя, и занавес падал.
Во время антракта Фрэнси держалась в стороне от детей, которые коротали время тем, что плевали на богачей, сидевших в партере, где места стоили по тридцать центов. Вместо этого она обдумывала увиденное на сцене. Все это очень хорошо и мило, если герой появляется в нужный момент, чтобы смолоть кофе. А если он припоздал, что тогда? Героиню выгонят с работы. Ну ладно, и что тогда? Поголодает она и найдет другую работу. Будет драить полы, как мама, или клянчить чоп суи у своих дружков, как Флосс Гэддис. На этой работе в бакалейной лавке свет клином сошелся только потому, что это пьеса.
Пьеса, которую показали в следующую субботу, Фрэнси тоже не понравилась. Ну ладно. Возлюбленный героини, который давным-давно пропал, появляется как раз в нужный момент, чтобы заплатить по закладной. А опоздай он, что тогда? Домовладелец велел бы всем выметаться через тридцать дней – по крайней мере, так водится у них в Бруклине. За этот месяц авось что-нибудь да произойдет. А нет – так нет, извольте выметаться, и ничего страшного. Хорошенькая героиня устроится на фабрику, будет работать на сдельщине, а ее чувствительный братик пойдет торговать газетами вразнос. Их мама будет драить полы с утра до вечера. И они выживут. Держу пари, что выживут, мрачно думала Фрэнси. Умереть не так-то просто, еще надо постараться.
Фрэнси не могла уразуметь, отчего героиня не вышла замуж за главного злодея. Это сразу решило бы проблему с квартплатой, да и вообще ясно, что он любит ее, раз готов на все, пока она от него нос воротит. По крайней мере, он рядом, а главный герой неизвестно где ловит журавля в небе.
Фрэнси сама написала третий акт к этой пьесе – что случится,
Летом того же года Джонни осознал, что его дети растут, понятия не имея о великом океане, который омывает берега Бруклина. Джонни решил, что им следует выйти в море. Он задумал добраться до лодочного причала в Канарси, взять лодку и немного порыбачить. Джонни никогда не ловил рыбу и не плавал на лодке. Но тем не менее у него созрел такой план.
Загадочным и причудливым путем, известным только самому Джонни, он пришел к мысли, что в поездку обязательно нужно взять малышку Тилли. Малышка Тилли – четырехлетняя дочь соседей, которую Джонни никогда не видел. Да, Джонни ни разу не видел малышку Тилли, но ему в голову втемяшилась мысль сделать для нее что-нибудь хорошее из-за ее брата Гасси. И эта мысль накрепко связалась с планом поездки в Канарси.
Гасси, мальчик шести лет, был жуткой легендой района. Коренастое злобное создание с отвисшей нижней губой. Его родила женщина и вскормила грудью. Но на этом сходство с нормальными детьми заканчивалось. Мать попыталась отнять его от своей огромной груди, когда ему исполнилось девять месяцев, но Гасси этому категорически воспротивился. Отлученный от груди, он отказывался брать соску, принимать какую-либо пищу или воду. Он лежал в своей люльке и плакал. Мать, опасаясь, что он умрет от голода, снова приложила его к груди. Довольный, он начал сосать и, не принимая другой пищи, питался исключительно грудным молоком до двух лет. Потом молоко у матери кончилось, потому что она снова забеременела. Гасси пребывал в мрачном настроении и выжидал девять месяцев. От коровьего молока, в каком бы сосуде его ни предлагали, он отказывался и пристрастился к черному кофе.
Наконец малышка Тилли родилась, и материнская грудь снова наполнилась молоком. Увидев, как Тилли сосет грудь, Гасси закатил истерику. Кидался на пол, визжал и бился головой. Он не ел четыре дня и не ходил в туалет. Он исхудал, и мать испугалась. Она подумала – не случится большой беды, если разок приложить его к груди. Это была большая ошибка. Гасси повел себя как наркоман, получивший дозу после долгого перерыва. Он и не думал завязывать.
Он высасывал у матери все молоко до капли, и малышке Тилли, болезненной и слабой, пришлось перейти на бутылочку.