Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 44)
Они вошли в один из тех трамваев, где две длинные скамьи укреплены друг против друга. Странную они представляли компанию.
Впереди Джонни в жестких от соли брюках и дырявой майке, в котелке и с торчащими усами. За ним малышка Тилли, утонувшая в просоленном смокинге, из-под которого капает вода, оставляя омерзительную дорожку на полу. Фрэнси и Нили замыкали шествие. Лица у них были красные, как кирпич. Они держались очень прямо, чтобы не вырвало.
Люди заходили в вагон, садились напротив и с интересом посматривали на них. Джонни сидел выпрямившись, положив рыбу на колени, и старался не думать о дырявой майке, выставленной на всеобщее обозрение. Он смотрел поверх голов пассажиров и делал вид, что читает рекламу.
Люди все заходили и заходили, в вагоне стало тесно, но никто так и не сел на скамейку рядом с ними. Вдруг одна рыбина выскользнула из размокшей газеты, и шлепнулась на пол, и лежала там, покрытая слизью, в пыли. Тут уж малышка Тилли не выдержала. Она посмотрела в рыбьи стеклянные глаза, ничего не сказала, но ее стошнило прямо на смокинг Джонни. Фрэнси и Нили, словно ждали сигнала, последовали ее примеру. Джонни сидел с двумя рыбинами на коленях, одна лежала у его ног, и внимательно читал рекламу. Он не знал, как поступить.
Когда ужасная поездка закончилась, Джонни отвел Тилли домой. Он отдавал себе отчет, что должен объясниться с ее матерью. Но женщина не дала ему рот открыть. Увидев перепачканную дочь, с которой стекала вода, она заголосила. Она сорвала с нее смокинг, швырнула его Джонни в лицо и назвала его Джеком Потрошителем. Джонни не раз пытался открыть рот, но она его не слушала. Малышка Тилли молчала. Наконец Джонни вставил словечко:
– Мадам, думаю, что ваша дочка потеряла дар речи.
Тут с ее матерью приключилась истерика.
– Это ты во всем виноват, ты! – кричала она Джонни.
– Может, вы попросите ее что-нибудь сказать?
Мать схватила дочь на руки, стала ее трясти.
– Говори! – кричала она. – Скажи что-нибудь!
И малышка Тилли вдруг открыла рот, радостно улыбнулась и сказала:
– Пасибо!
Кэти как следует отругала Джонни и сказала ему, что он совсем не умеет обращаться с детьми. Детей, которые получили сильные ожоги, бросало то в жар, то в холод. При виде единственного костюма Джонни, который был безнадежно испорчен, Кэти чуть не расплакалась. Чтобы его почистить, отпарить и отгладить, придется заплатить целый доллар, да и то прежний вид ему уже не вернешь. Что касается рыбин, то оказалось, что они находятся в различной стадии гниения, и их выбросили в мусорное ведро.
Дети отправились в постель. Между приступами лихорадки, которые перемежались рвотой, они прятали головы под подушки и беззвучно смеялись так, что кровать тряслась, вспоминая, как папа свалился в воду.
Джонни полночи просидел на кухне у окна, пытаясь понять, отчего все сложилось так ужасно. Он спел много песен о том, как корабли уходят в море, отдают швартовы и бросают якоря. Он не понимал, почему в жизни все вышло не так, как поется в песнях. Детям полагалось вернуться счастливыми, с пробужденной на всю жизнь любовью к морю, а ему – с богатым уловом. Почему, ну почему все обернулось не так, как в песнях? Откуда эти кровавые волдыри на ладонях, испорченный костюм, солнечные ожоги, тухлая рыба и рвота? Почему мать малышки Тилли не поняла его замысла и не оценила результата? Он ничего не понимал – вообще ничего не понимал.
Песни о море сыграли с ним злую шутку.
«Теперь я женщина», – написала Фрэнси в своем дневнике тем летом, когда ей исполнилось тринадцать лет. Она посмотрела на эту фразу и задумчиво почесала комариный укус на ноге. Перевела взгляд на свои ноги – по-прежнему тощие как палки. Она зачеркнула написанное предложение и написала: «Скоро я буду женщиной». Посмотрела на свою грудь, плоскую как доска, и вырвала страницу из дневника. Стала писать с чистого листа.
«Нетерпимость – это причина всех войн, погромов, казней, линчеваний, – писала она, изо всех сил нажимая ручкой. – Нетерпимость делает людей жестокими к детям и друг к другу. Она почти всегда виновата в злобе, насилии, терроре, в том, что доброта и душевность покидают наш мир».
Фрэнси прочитала написанное вслух. Слова звучали так, словно их вынули из консервной банки. Вся свежесть улетучилась. Фрэнси закрыла тетрадь и убрала ее в ящик.
Та летняя суббота отмечена в ее дневнике как самый счастливый день в жизни. Фрэнси впервые увидела свое имя напечатанным. Школа в конце года выпустила журнал с лучшими сочинениями, написанными на уроках литературы школьниками из каждой параллели. Сочинение Фрэнси, которое называлось «Зимняя пора», было выбрано как лучшее от седьмых классов. Журнал стоил десять центов, и Фрэнси пришлось дожидаться субботы, чтобы купить его после сдачи утиля. Накануне школа закрылась на летние каникулы, и Фрэнси переживала, что журнала ей не видать. Но мистер Йенсон сказал, что будет работать в субботу и выдаст ей журнал, если она занесет десять центов.
И вот в субботу днем Фрэнси стояла возле своего дома с журналом в руках, открытым на странице с ее сочинением. Она надеялась, что кто-то из прохожих поинтересуется, что она читает.
За обедом она показала журнал маме, но мама торопилась обратно на работу, и у нее не было времени читать. По крайней мере, раз пять за время обеда Фрэнси упомянула, что ее сочинение напечатали. Наконец мама сказала:
– Да, да. Понимаю. К этому все идет. Тебя будут печатать, и ты к этому привыкнешь. А сейчас не бери в голову. Лучше подумай о посуде, не забудь ее помыть.
Папа сидел в офисе профсоюза. Она расскажет ему о журнале только в воскресенье, Фрэнси не сомневалась, что он обрадуется. И вот она стояла на улице, держала в руках свою славу. Она не могла расстаться с журналом даже на минуту. Время от времени она поглядывала на свое имя, набранное печатными буквами, и ликование от раза к разу не становилось меньше.
Фрэнси увидела, как из другого подъезда выходит девушка по имени Джоанна. Джоанна вышла погулять с ребенком, он сидел в коляске. У домохозяек, которые остановились посудачить по дороге в магазин или из магазина, вырвался вздох возмущения при виде Джоанны. Знаете, она ведь не замужем. Эта девушка сбилась с дорожки. И ребенок у нее незаконнорожденный – «ублюдок», такое слово употребляли у них в Уильямсбурге, и эти честные женщины были убеждены, что Джоанна не имеет права вести себя как порядочная да еще и гулять с ребенком, вывозить его на свет божий. Они считали, что его надо спрятать подальше от людских глаз.
Джоанна и ее ребенок вызывали у Фрэнси большой интерес. Она слышала, как мама с папой говорили про них. Фрэнси пристально вглядывалась в ребенка, когда Джоанна с коляской проходила мимо. Чудесная малышка со счастливым лицом ехала в колясочке. Может, конечно, Джоанна и
Джоанна работала на фабрике, а с ребенком сидела ее мать. Но та стеснялась выходить с ним на прогулку, и малышка дышала воздухом только по выходным, когда Джоанна не работала.
Да, эта малышка прекрасна, пришла к выводу Фрэнси. Она похожа на свою мать, Джоанну. Фрэнси припомнила, как папа расписывал Джоанну, когда они с мамой обсуждали ее.
«Кожа у нее, как лепесток магнолии» (Джонни никогда не видел магнолий). «Волосы черные, как вороново крыло» (он никогда не видел воронов). «А глаза темные и глубокие, как лесное озеро» (Джонни никогда не бывал в лесу, да и озер не видел. Не считать же озером фонтан, в который мужчины бросали десятицентовые монеты и загадывали, с каким счетом сыграет «Доджерс». Тот, кто угадывал, забирал все монеты). Но папа точно описал Джоанну. Джоанна была красавица.
– Может, оно и так, – ответила Кэти. – Но какая польза в ее красоте? Это проклятье для девушки. Я слышала, что ее мать без мужа родила двоих детей. И вот сейчас ее сын сидит в Синг-Синге, а дочь прижила ребенка. У них в роду, должно быть, течет дурная кровь, и нечем тут восхищаться.
– Впрочем, – добавила Кэти с высокомерием, которое, как ни удивительно, прорывалось у нее порой. – Мое дело сторона. Я в него не собираюсь вмешиваться. Я, конечно, не стану оплевывать эту девушку за то, что она дурно поступила. Но и приглашать ее в гости только потому, что она поступила дурно, не намерена. Она так же страдала, давая жизнь этому ребенку, как любая замужняя женщина. Если в глубине души она не испорчена, то она вынесла урок из страданий и позора и никогда не повторит ошибки. Если она в душе испорчена, то ей наплевать, что думают о ней люди. Так что на твоем месте, Джонни, я бы не слишком жалела ее.
Неожиданно Кэти обернулась к Фрэнси и сказала:
– Пусть Джоанна послужит тебе уроком!
И вот в субботу Фрэнси стояла и смотрела, как Джоанна прогуливается с коляской, и размышляла, какой урок должна преподать ей Джоанна. Видно, что Джоанна гордится своим ребенком. Может, в этом состоит урок? Джоанне всего семнадцать лет, она хочет со всеми дружить и верит, что все хотят дружить с ней. Она улыбнулась добропорядочным женщинам с мрачными лицами, но улыбка слетела с ее лица, когда в ответ они нахмурились. Она улыбнулась детям, игравшим во дворе. Некоторые улыбнулись в ответ. Она улыбнулась Фрэнси. Та хотела улыбнуться тоже, но сдержалась. Может, урок состоит в том, чтобы не улыбаться таким девушкам, как Джоанна?