Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 29)

– Почему ты до сих пор не спишь, Примадонна? – спросил он. – Сегодня ведь не суббота, помнишь?

– Просто сидела у окна, – прошептала Фрэнси. – Ждала, когда рука отвалится.

Ему удалось сдержать смех. Фрэнси объяснила ему, в чем дело. Он закрыл дверь, которая вела в спальню, и включил газовую лампу. Размотал бинт, и у него сердце сжалось при виде распухшей нагноившейся руки. Но он не подал виду. Он никогда не подавал виду.

– Ну, детка, ничего страшного. Вообще ничего. Видела бы ты мою руку после прививки. В два раза толще, и не желто-зеленая, а красно-синяя. А сейчас посмотри на мою руку – как новенькая!

Он врал, чтобы успокоить ее, ему никогда не делали прививок.

Джонни налил в тазик теплой воды и добавил несколько капель карболовой кислоты. Промыл ужасную болячку раз, потом еще несколько раз. Фрэнси вздрагивала, потому что руку щипало, но он сказал – щиплет, значит, лечит. Промывая болячку, он шепотом напевал шутливую песенку.

Джонни огляделся вокруг в поисках чистой тряпки, чтобы забинтовать руку. Ничего не нашел, снял смокинг и манишку, стянул через голову майку и решительно оторвал от нее край.

– Хорошая же майка! – возразила Фрэнси.

– Да ладно, вся в дырках.

Он забинтовал ей руку. От ткани пахло, как от Джонни, телом и сигарами. Именно это запах Фрэнси успокаивал. Это был запах любви и заботы.

– Ну, вот! Полный порядок, Примадонна! С чего тебе в голову взбрело, что рука отвалится?

– Мама сказала, что отвалится, если буду чесать. Я не хотела, но во сне, наверное, почесала.

– Наверное, – он поцеловал ее в худенькую щеку. – Теперь ложись спать.

Она легла и сладко проспала до утра. Утром нарыв стал уменьшаться, и через несколько дней рука была здорова.

После того как Фрэнси легла спать, Джонни выкурил еще одну сигару. Потом медленно разделся и лег рядом с Кэти. Она во сне почувствовала, что он рядом, и в порыве нежности, теперь редкой, обняла его. Он осторожно убрал ее руку со своей груди и отодвинулся как можно дальше, к стене. Закинул руки за голову и пролежал остаток ночи, глядя в темноту.

Фрэнси возлагала на школу большие надежды. Научившись благодаря вакцинации отличать правую руку от левой, она ожидала, что в школе произойдут еще более невероятные чудеса. Даже думала, что в первый же день придет из школы, умея читать и писать. Но она пришла из школы с разбитым носом – какой-то школьник из старших классов толкнул ее, когда она наклонилась попить воды из фонтанчика – вода оказалась, между прочим, совсем не газированной.

Фрэнси огорчилась из-за того, что пришлось делить с другой девочкой парту, рассчитанную на одного. Ей хотелось иметь персональную парту. Она с гордостью взяла карандаш, который староста вручил утром, и неохотно вернула его другому старосте в три часа.

Очень скоро Фрэнси поняла, что стать учительской любимицей ей не суждено. Эта привилегия досталась стайке девочек… девочек с завитыми локонами и новыми шелковыми бантами в волосах, в хрустящих чистых передничках. Их родители были местными зажиточными торговцами. Фрэнси обратила внимание, как лучезарно учительница мисс Бриггс улыбается им. Она усадила их на самые лучшие места в первом ряду. Этим крошкам были выделены отдельные парты, они не сидели по двое. Голос мисс Бриггс теплел, когда она произносила имена этих избранниц судьбы, и напоминал собачий лай, когда она обращалась к немытому большинству.

Фрэнси, которая смешалась с другими детьми из такой же среды, узнала в первый день пребывания в школе гораздо больше, чем ей казалось. Она познакомилась с классовой системой Великой демократии. Отношение учительницы ее озадачило и оскорбило. Та откровенно ненавидела Фрэнси и подобных ей детей только за то, что они были такими, какими были. Учительница вела себя так, будто они не вправе учиться в школе, но она вынуждена учить их, и делала это со всей недоброжелательностью, на какую была способна. Ей было жалко делиться с ними даже теми крохами знаний, которые она кидала им. Она поступала так же, как доктор в здравпункте, словно Фрэнси и ей подобные не имеют права на жизнь.

Казалось бы, в этих условиях отверженные должны сплотиться, чтобы противостоять той системе, которая против них. Но нет, ничего подобного. Эти дети ненавидели друг друга не меньше, чем учительница ненавидела их. Они даже подражали лающей манере учительницы, когда разговаривали друг с другом.

Но всегда в классе находился ученик, которого учитель выделял среди прочих и назначал козлом отпущения. Этого несчастного учитель дразнил и мучил, на нем вымещал свое дурное настроение. После того как ученик получал метку своей печальной избранности, остальные дети ополчались против него и удваивали учительские пытки собственными изобретениями. Так они выслуживались перед учителем. Возможно, рассчитывали таким путем пролезть ближе к трону.

Три тысячи детей набивались, как сельдь в банку, в эту уродливую бесчеловечную школу, рассчитанную на одну тысячу. Грязные истории циркулировали среди детей. Про учительницу мисс Пфайфер, блондинку с визгливым смехом, рассказывали, что она ходит в подвал, чтобы спать с сантехником, и говорит при этом: «Мне нужно отлучиться по делу». Еще рассказывали, что директриса, суровая, мрачная и жестокая женщина средних лет, которая носит платья с блестками и вечно пахнет неразбавленным джином, вызывает самых непоседливых мальчиков к себе в кабинет, велит спустить штаны и хлещет их по голым ягодицам ротанговой тростью (девочек она секла поверх платья).

Конечно, телесные наказания в школе были запрещены. Но кто там, за пределами школы, узнает правду? Кто посмеет рассказать? Уж точно не те дети, которых секли.

В этом районе существовала традиция: если ребенок пожалуется, что его высекли в школе, дома получит вторую порку за то, что плохо вел себя в школе. Поэтому дети терпели наказания и держали язык за зубами.

Самое ужасное в этих историях было то, что все они представляли отвратительную правду.

Жестокость – главная черта муниципальных бесплатных школ в 1908 и 1909 годах. В Уильямсбурге в ту пору слыхом не слыхивали о детской психологии. Чтобы стать учителем, требовалось совсем немного: закончить среднюю школу и двухлетний педагогический колледж. Мало кто из учителей чувствовал подлинное призвание к своей работе. Шли в учителя, потому что это была одна из немногих доступных профессий, потому что в школе платили больше, чем на фабрике, потому что учителя получали длинный отпуск летом, а в старости – пенсию. В учителя шли женщины, которым не удалось выйти замуж. В те годы замужним женщинам запрещалось преподавать, и поэтому почти все учительницы страдали неврозами из-за неудовлетворенной потребности в любви. Эти неполноценные женщины срывали свою злость на детях тех женщин, которым посчастливилось выйти замуж, и сладострастно тиранили своих учеников.

Особой жестокостью отличались те учительницы, которые вышли из таких же бедных семей, как их ученики. Казалось, что, мучая несчастных детей, они сводят счеты со своим мрачным прошлым.

Конечно, не все учительницы были злые. Иногда попадалась славная женщина, которая сочувствовала детям и старалась им помочь. Но такие не задерживались надолго. Они либо вскоре выходили замуж, либо их выживали коллеги.

Проблема, которая деликатно именовалась «выйти из класса», была одной из самых мучительных. Детям вдалбливали, что нужно «сходить» утром дома, перед школой, тогда они смогут дотерпеть до обеда. Предполагалось, что на перемене у всех будет возможность справить нужду, на самом деле мало кому это удавалось. Обычно в туалет было не войти – вход перегораживала толпа. Но даже если ребенку посчастливилось прорваться в туалет (десять посадочных мест на пятьсот человек), то обнаруживалось, что все десять мест уже заняты самыми сильными ребятами в школе. Они стояли перед кабинками и не пускали в них никого. Они были глухи к слезным мольбам несчастных детей, которые корчились перед ними. Некоторые взимали за право пописать плату – один пенни, но мало кто мог заплатить. Захватчики не покидали своего поста у кабинок, пока не прозвенит звонок на урок. Невозможно себе представить, какое удовольствие они получали от этой изуверской забавы. Их не наказывали, потому что учителя не переступали порог ученического туалета. А из пострадавших никто ни разу не пожаловался. Даже самые маленькие знали, что ябедничать нельзя. Если проболтаешься, то тебя до конца жизни будет преследовать тот, на кого ты донес. Поэтому чудовищная игра продолжалась изо дня в день.

Формально ученик мог выйти из класса во время урока, спросив разрешения. Существовала система условных знаков. Один поднятый палец означал, что ребенок хочет выйти по-маленькому. Два пальца означали, что нужно по-большому. Но озлобленные и бессердечные учителя уверяли друг друга, что дети просто ищут повод увильнуть от занятий. Ведь всем известно, что у них предостаточно времени, чтобы обделать свои делишки на перемене и в обед. Так считали учителя.

Конечно, Фрэнси видела, что чистеньким ухоженным любимчикам, занимавшим передние места, разрешается выходить в любой момент. Но это же исключение из правила.

Что касается остальных, то половина детей приспосабливала свои естественные отправления к взглядам учителей, а вторая половина постоянно писала в штаны.