Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 28)

Фрэнси задрожала мелкой дрожью. Нили разразился слезами.

– Ты не пойдешь с нами, мама? – взмолилась Фрэнси.

– Мне нужно на работу. Кто же за меня будет работать, если я пойду с вами? – возразила Кэти, пряча угрызения совести под возмущенным тоном.

Фрэнси промолчала. Кэти понимала, что бросает детей в трудную минуту. Но иначе никак, просто никак. Конечно, она могла бы пойти вместе с ними, чтобы поддержать, но она боялась. Все равно прививку сделать необходимо. Если она пойдет с ними, ее присутствие не избавит их от прививки. Так почему бы не пощадить хотя бы одного человека из троих? Кроме того, мир полон трудностей и боли, успокаивала Кэти свою совесть. Детям предстоит в нем жить. Пусть закаляются с малых лет, чтобы могли постоять за себя.

– Тогда, может, папа пойдет с нами, – с надеждой сказала Фрэнси.

– Папа в штаб-квартире ждет работы. Его не будет дома весь день. Вы уже большие, справитесь сами. К тому же это совсем не больно.

Плач Нили стал еще громче. Кэти дрогнула. Она очень любила сына. Она решила не ходить с детьми еще и потому, что не хотела видеть, как мальчику причинят боль – пусть даже уколом шприца. Кэти чуть было не сдалась. Но нет. Если она пойдет, уборку придется перенести на воскресное утро. А ей будет плохо после того, как она сходит на прививку. Как-нибудь обойдутся без нее. Кэти поспешила на работу.

Фрэнси старалась утихомирить перепуганного Нили. Кто-то из мальчиков постарше сказал ему, что в здравпункте могут руку вообще отрезать. Чтобы отвлечь его от этой мысли, Фрэнси вывела брата во двор, они стали лепить пирожки из грязи и перепачкали руки до самых подмышек. Они совсем забыли, что мама велела помыться.

Лепить пирожки было так увлекательно, что они едва не прозевали одиннадцать часов. Без десяти одиннадцать миссис Гэддис выглянула из окна и крикнула: «Мама велела сказать вам, когда будет без десяти одиннадцать». Нили доделал пирожок и полил его слезами. Фрэнси взяла брата за руку, и дети, еле передвигая ноги, поплелись к здравпункту.

Они сели на скамейку. Рядом сидела еврейская мама, которая сжимала в объятиях крупного шестилетнего мальчика, плакала и то и дело горячо целовала его в лоб. Другие матери сидели с выражением глубокой скорби на лицах. За дверью, в которую было вставлено непрозрачное стекло, творилось что-то ужасное. Оттуда раздавались непрерывные стоны, они закончились громким вскриком, и чуть погодя из двери вышел бледный мальчик с забинтованной левой рукой. Его мама вскочила, схватила сына, прошептала проклятие на незнакомом языке, погрозила кулаком в сторону стеклянной двери и быстро увела ребенка подальше от камеры пыток.

Фрэнси дрожала не переставая. За свою короткую жизнь она никогда не видела ни докторов, ни медсестер. Белоснежные халаты, безжалостные блестящие инструменты, разложенные на салфетках, запах антисептиков, а особенно окутанный паром стерилизатор с кровавым крестом наполнили ее таким страхом, что язык присох к нёбу.

Медсестра закатала ей левый рукав, протерла тампоном кожу на предплечье. Фрэнси видела, как доктор в белом приближается к ней с иглой наперевес. Он становился все больше и больше, пока не слился с огромной иглой. Она закрыла глаза и приготовилась умереть. Но ничего не произошло, она вообще ничего не почувствовала. Медленно открыла глаза, не смея надеяться, что все закончилось. К своему ужасу, она обнаружила, что доктор замер в той же позе, со шприцем в руке, и с отвращением смотрит на ее руку. Фрэнси тоже посмотрела. Маленький кусочек чистой кожи белел на черной от грязи руке. Доктор говорил медсестре:

– Мерзость, мерзость, мерзость с утра до вечера. Я понимаю, что они бедные, но помыться – это же им по карману. Вода бесплатная, мыло дешево. Вы только посмотрите на эту руку, сестра.

Медсестра посмотрела и закудахтала, изображая глубокое потрясение. Фрэнси стояла, и на щеках у нее пылали пятна стыда. Доктор закончил Гарвард, в местной больнице проходил интернатуру. Раз в неделю он был обязан отработать несколько часов в бесплатных здравпунктах. После окончания интернатуры он собирался открыть фешенебельный кабинет в Бостоне. Усвоив местные обороты, в письмах к своей невесте из высшего общества он описывал интернатуру в Бруклине как Чистилище.

Медсестра была местная, из Уильямсбурга. Ее выдавал акцент. Дочь бедных эмигрантов из Польши, она отличалась честолюбием, днем трудилась в поте лица, а по вечерам училась. Она надеялась, что в один прекрасный день выйдет замуж за доктора. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал о ее низком происхождении.

После возмущенного монолога доктора Фрэнси стояла опустив голову. Значит, она грязнуля. Вот что доктор имел в виду. Тон его стал спокойнее, и он поинтересовался у медсестры – зачем таким людям вообще жить на свете, мир стал бы лучше, если б их стерилизовали и они не рожали детей. Может, доктор хочет, чтобы Фрэнси умерла? Может, он собирается сделать так, чтобы она умерла прямо сейчас, потому что у нее грязные после пирожков руки?

Фрэнси посмотрела на медсестру. В глазах Фрэнси все женщины были как мамы, как ее мама, как тетя Сисси, как тетя Эви. Ей казалось, медсестра должна сказать что-нибудь вроде: «Может, у этой девочки мама работает и не успела помыть ее сегодня утром» или «Вы же знаете, доктор, дети часто пачкаются во время игры». Но медсестра сказала совсем другое:

– Согласна с вами, доктор. Полное безобразие. Я так сочувствую вам, доктор. Эти люди живут в грязи, им нет никакого оправдания.

Человек, который выкарабкался из низов ценой собственных усилий, стоит перед выбором. Поднявшись над своей средой, он может либо забыть о ней, либо, напротив, никогда не забывать и сохранить в сердце сочувствие и сострадание к тем, кто проиграл в жестокой борьбе. Медсестра предпочла забыть. Да, уже в ту минуту она понимала, что и много лет спустя ей будет стыдно вспоминать лицо этой девочки-заморыша, которая так надеялась, что ей скажут доброе слово, как-то защитят ее бессмертную душу. Медсестра осознавала свое малодушие, но мужества поступить иначе в себе не нашла.

Когда игла вошла под кожу, Фрэнси ничего не почувствовала. Слова доктора причинили такую боль, что она перебила все прочие ощущения. Пока медсестра ловкими движениями бинтовала ей руку, доктор положил шприц в стерилизатор и взял новую иглу. Фрэнси заговорила:

– Сейчас к вам зайдет мой брат. Руки у него такие же грязные, поэтому не удивляйтесь. И ничего не говорите ему. Вы уже все сказали мне.

Доктор с медсестрой уставились на этого недочеловека, который, как выяснилось, владеет даром речи. Голос Фрэнси сорвался от слез:

– Не смейте ему ничего говорить. В этом нет никакого толку. Он же мальчик, ему все равно, грязный он или нет.

Она повернулась, запнулась и вышла из кабинета. Из-за закрытой двери она услышала удивленный голос доктора:

– Подумать только, вот уж не предполагал, что она поймет мои слова.

Медсестра поддакнула:

– Подумать только, – и вздохнула.

Когда дети вернулись, Кэти была дома – пришла на обед. Она посмотрела на их забинтованные руки с жалостью. Фрэнси горячо заговорила:

– Мама, ну почему? Почему? Почему они говорят такое… такое… а потом колют руку иголкой?

– Это называется «вакцинация», – ответила мама, давая понять, что тема исчерпана. – Очень полезная вещь. Теперь ты научишься отличать правую руку от левой. В школе положено писать правой рукой. Левая будет бо-бо, так что ты больше не перепутаешь.

Это объяснение обрадовало Фрэнси, которая никак не могла научиться отличать правую руку от левой. Она ела, шила и рисовала левой рукой. Кэти всегда поправляла ее, перекладывала мелок или иголку из левой руки в правую. После того как мама объяснила, что такое вакцинация, Фрэнси подумала, что, пожалуй, это прекрасное изобретение. Не такая уж высокая плата за решение очень сложной задачи – разобраться с руками. После вакцинации Фрэнси стала пользоваться правой рукой, а не левой и больше никогда не путалась.

Ночью у Фрэнси поднялась температура, а место укола сильно чесалось. Она пожаловалась маме, которая сильно встревожилась. Кэти строго сказала:

– Ни в коем случае не чеши, даже если очень хочется.

– Почему нельзя почесать?

– Потому что, если почешешь, вся рука распухнет, почернеет и отвалится. Даже не прикасайся.

Кэти не хотела запугать дочь. Она и сама ужасно испугалась. Она действительно верила, что зараза может распространиться по всей руке, если трогать ее. Она хотела убедить дочь не чесать прививку.

Фрэнси думала только о том, чтобы ненароком не почесать отчаянно зудевшее место. На следующий день рука начала болеть. Готовясь ко сну, Фрэнси заглянула под повязку и перепугалась. Кожа в том месте, куда вошла игла, распухла, позеленела и нагноилась. Руку нельзя чесать, а Фрэнси, выходит, почесала. Когда это случилось? Может, во сне? Да, наверняка во сне. Она боялась признаться маме. Мама скажет: «Я же тебя предупреждала, я предупреждала, а ты не послушалась, и вот результат!»

Был вечер воскресенья. Папа на работе. Фрэнси не могла заснуть. Она встала с кровати, вышла в гостиную и села у окна. Положила голову на руки и стала ждать смерти.

В три часа утра она услышала, как по Грэм-авеню проехал трамвай и остановился на углу. Значит, кто-то выходит на остановке. Она выглянула из окна. Точно, папа. В смокинге и котелке, под мышкой – аккуратный пакет со свернутым фартуком. Он шел по улице своей легкой танцующей походкой и насвистывал песенку. Он показался Фрэнси ангелом жизни. Она бросилась ему навстречу, когда он вошел. Он посмотрел на нее и галантно приподнял шляпу. Она открыла перед ним дверь на кухню.