Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 51)

Радиостанция Би-би-си – государственная организация, показывающая, как можно совместить свободу пропаганды с государственной монополией. Необходимо признать, что в такие моменты, как всеобщая стачка, она перестает быть беспристрастной; но в обычное время она представляет разные точки зрения с максимальной точностью, пропорционально их количественной силе. В социалистическом государстве похожие средства обеспечения беспристрастности можно было бы использовать для съема помещений для собраний и печати критической литературы. Возможно, вместо того чтобы иметь много разных газет, представляющих разные точки зрения, лучше было бы иметь одну, но со страницами, отданными разным партиям. Это позволило бы читателям видеть все мнения, а потому и иметь более широкий взгляд на вещи, чем имеют современные читатели, которые никогда не видят в газете ничего такого, с чем они были бы несогласны.

Существуют определенные области, такие как искусство и наука, а также (в той мере, в какой это допускается общественным порядком) партийная политика, где единообразие не является необходимым или даже желательным. Существуют законные сферы конкуренции, и важно, чтобы общественные чувства могли вынести расхождения по таким вопросам без излишнего изнеможения. Демократия, если ей вообще суждено сохраниться и преуспеть, требует духа терпимости, а не излишней ненависти и не чрезмерной любви к насилию. Однако это подводит нас к психологическим условиям усмирения власти.

Психологические условия усмирения власти в некоторых отношениях представляются наиболее сложными. Рассматривая психологию власти, мы выяснили, что страх, гнев и всевозможные виды сильного коллективного возбуждения обычно заставляют людей слепо следовать за лидером, который в большинстве случаев пользуется их доверием, чтобы стать тираном. Поэтому, если мы хотим сохранения демократии, важно избегать обстоятельств, порождающих всеобщее возбуждение, и воспитывать людей так, чтобы население стало менее склонным к настроениям такого рода. Когда царит дух жестокого догматизма, любое мнение, с которым люди не согласны, может нарушить мир. Школьники склонны третировать мальчика со взглядами, которые им почему-то кажутся неправильными, и многие взрослые не выходят за пределы умственного развития таких школьников. Общее либеральное чувство, окрашенное в какой-то мере скептицизмом, значительно облегчает социальное сотрудничество и, соответственно, повышает возможность свободы.

Энтузиазм возрождения, как у нацистов, у многих вызывает восхищение энергией и внешним самоотречением, которому он служит причиной. Коллективное возбуждение, включающее в себя безразличие к боли и даже смерти, хорошо известно по истории. Там, где оно возникает, свобода невозможна. Энтузиастов можно сдержать лишь силой, а если их не сдерживать, они будут использовать силу против других. Мне вспоминается один большевик, которого я встретил в Пекине в 1920 году, который ходил туда-сюда по комнате, в полной уверенности восклицая: «Если мы не убьем их, они убьют нас!» Такое настроение у одной стороны, разумеется, порождает то же самое настроение у другой; следствием оказывается борьба до самого конца, в которой все подчинено победе. В этой борьбе правительство приобретает деспотическую власть ради достижения военных целей; в итоге же оно, если одерживает победу, использует эту власть сначала для того, чтобы сокрушить оставшихся врагов, а потом для дальнейшего утверждения своей диктатуры над своими собственными сторонниками. Результатом оказывается совсем не то, ради чего сражались энтузиасты. Энтузиазм, хотя он и может достичь определенных результатов, вряд ли способен достичь тех результатов, которых хочет. Восхищаться коллективным энтузиазмом бездумно и безответственно, поскольку его плодами являются жестокость, война, смерть и рабство.

Война – главный двигатель деспотизма и величайшее препятствие для установления системы, в которой безответственная власть по возможности не допускается. Следовательно, предупреждение войны – основная часть нашей проблемы, и я должен сказать, что самое главное, во что я верю, так это в то, что, если бы мир однажды освободился от страха войны, он, какова бы ни была его форма правления или экономическая система, со временем нашел бы способы ограничить жестокость своих правителей. С другой стороны, всякая война, особенно современная, подталкивает к диктатуре, заставляя робких искать предводителя и превращая смелых из общества в стаю.

Риск войны является причиной для определенного типа массовой психологии, и наоборот, такой тип психологии, если он уже сложился, повышает риск войны, а также вероятность деспотизма. Следовательно, мы должны рассмотреть то воспитание, которое снизит склонность обществ к коллективной истерии и повысит их способность к успешной практике демократии.

Демократия может добиться успеха только в случае широкого распространения двух качеств, направленность которых, как может показаться на первый взгляд, совершенно разная. С одной стороны, люди должны обладать определенной степенью самостоятельности и готовностью отстаивать свое собственное суждение; должна существовать политическая пропаганда противоположных взглядов, в которой принимают участие многие люди. Но, с другой стороны, люди должны быть готовы подчиняться решению большинства, когда они с ним не согласны. Любое из этих условий может не выполняться: население может быть слишком покорным или может последовать за сильным лидером к диктатуре; или же каждая партия может оказаться слишком самонадеянной, так что нация впадет в анархию.

Задачи воспитания в этом вопросе можно разбить на две категории: во-первых, в отношении к характеру и эмоциям; во-вторых, в отношении к образованию. Начнем с первой.

Если демократия вообще хочет быть работоспособной, население должно быть максимально свободным от ненависти и разрушительных импульсов, от страхов и услужливости. Такие чувства могут вызываться политическими или экономическими обстоятельствами, однако я хочу рассмотреть ту роль, которую воспитание играет в увеличении или уменьшении склонности людей к таким чувствам.

Некоторые родители и школы начинают с того, что пытаются научить детей полному послушанию, но такая попытка почти наверняка создаст либо раба, либо бунтовщика, причем оба этих типа не подходят для демократии. Что касается следствий сурового дисциплинарного воспитания, я придерживаюсь того же взгляда, что и все европейские диктаторы. После войны почти во всех европейских странах было какое-то количество свободных школ без излишней дисциплины или слишком демонстративного уважения к учителям; но постепенно военные автократии, включая Советскую Республику, уничтожили все свободы в школах и вернулись к старой муштре, а также к практике отношения к учителю как миниатюрному фюреру или дуче. Мы можем сделать вывод, что все диктаторы считают определенную степень свободы в школах реальным обучением демократии, а автократию в школах – естественной прелюдией к автократии государства.

Каждый мужчина и каждая женщина в демократии должны быть не рабом или бунтовщиком, а гражданином, то есть человеком, который обладает определенным правительственным умонастроением, оставляя и всем другим необходимую его долю, но не более того. Там, где демократии нет, правительственное умонастроение – умонастроение господ в отношении к подданным; но там, где демократия есть, это умонастроение равного сотрудничества, которое включает утверждение своего мнения, но в определенной степени, и не больше.

Это подводит нас к источнику затруднений многих демократов, а именно к так называемой принципиальности. К большинству разговоров о принципиальности, самопожертвовании, героической преданности делу и т. д. следует отнестись с некоторым скепсисом. Поверхностный психоанализ легко покажет, что за этими изящными названиями скрывается нечто совершенно иное, а именно гордыня, ненависть, желание мести, которое было идеализировано, коллективизировано и персонифицировано в качестве некоей благородной формы идеализма. Воинственного патриота, который готов и даже рвется воевать за свою страну, можно обоснованно заподозрить в определенном удовольствии от убийства. Добросердечное население, состоящее из людей, к которым в детстве относились с добротой и сделали их счастливыми, и кто в юности понял, что мир – место для них дружественное, не выработает того специфического идеализма, который называется патриотизмом, классовой войной или как-то еще и который состоит в объединении ради убийства большого количества людей. Я полагаю, что склонность к жестоким формам идеализма усиливается несчастливым детством, и она бы сгладилась, если бы раннее воспитание в эмоциональном плане было таким, каким оно и должно быть. Фанатизм – дефект отчасти эмоциональный, а отчасти интеллектуальный; с ним надо бороться тем счастьем, которое делает людей добросердечными, и тем интеллектом, который взращивает научную привычку.

Настрой в практической жизни, необходимый для успешной демократии, точно совпадает с научным настроем в жизни интеллектуальной; он представляет собой середину между скептицизмом и догматизмом. Он полагает, что истина не является ни вполне постижимой, ни полностью непостижимой; она постижима в определенной степени, и только с определенным трудом.