Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 50)

Эта ситуация по своей сути не отличается от случая, когда место корпорации занимает государство; действительно, поскольку именно размер корпорации влечет беспомощность среднего акционера, средний гражданин в сравнении с государством скорее всего окажется еще более беспомощным. Крейсер – это общественная собственность, но если вы на этом основании попытаетесь применить свои права собственности, то вас тут же поставят на место. Конечно, у вас есть средство: на следующих общих выборах вы можете проголосовать за кандидата, который отстаивает снижение расходов на военный флот, если такой кандидат найдется; или же вы можете писать статьи в газеты, требуя, чтобы моряки вели себя повежливее с экскурсантами. Но это все, что вы можете сделать.

Но некоторые утверждали, что крейсер принадлежит капиталистическому государству, а когда он будет принадлежать государству рабочих, все будет иначе. Эта позиция мне представляется признаком неспособности понять то, что экономическая власть сегодня является вопросом правления, а не собственности. Если бы Сталелитейная корпорация США была национализирована американским правительством, последнему все равно понадобились бы люди, чтобы ею управлять; и это были бы либо те же люди, что управляют ею сегодня, либо люди со схожими способностями и подходом. И к гражданам они относились бы так же, как сегодня они относятся к акционерам. Конечно, они бы были подчинены правительству, однако, если только оно не является демократическим и отвечающим перед общественным мнением, у него была бы точка зрения, весьма близкая к точке зрения таких управленцев.

Марксисты, которые под влиянием авторитета Маркса и Ленина усвоили многие идеи, характерные для сороковых годов прошлого столетия, все еще представляют фирмы так, словно бы они принадлежат отдельным капиталистам, а потому они так и не выучили уроки, преподнесенные разделением собственности и контроля. Сегодня важный человек – это тот, кто обладает контролем над экономической властью, а не тот, кто обладает долей номинальной собственности. Премьер-министр не владеет Даунинг-стрит, 10, епископы не владеют своими дворцами; но было бы нелепостью делать вид, что по этой причине их жилищные условия не лучше, чем у среднего наемного работника. При любой форме социализма, не являющегося демократическим, те, кто контролирует экономическую власть, могут, ничем не «владея», жить в роскошных дворцах, ездить на лучших автомобилях, развлекаться по первому классу, проводить отпуска в государственных санаториях и т. д. И почему они, собственно, должны обращать на обычного работника больше внимания, чем те, кто обладает контролем сегодня? Для этого нет никаких причин, если только у обычного работника нет власти лишить их постов. Кроме того, подчиненное положение мелкого инвестора в современных больших корпорациях показывает, насколько легко управленцу взять верх над демократией, даже если «демократия» состоит из капиталистов.

Следовательно, демократия важна для того, чтобы государственная собственность и контроль государства над экономическими предприятиями были хоть в какой-то мере выгодными для среднего гражданина, однако это должна быть настоящая демократия, и установить ее будет сложнее, чем сегодня, поскольку управленческий класс, если только не следить за ним с величайшей тщательностью, будет сочетать в себе власти, которыми ныне обладает правительство, и люди, контролирующие индустрию и финансы, а также поскольку средства агитации против правительства будут предоставляться самим правительством, единственным владельцем залов, бумаги и всех остальных основных средств пропаганды.

Следовательно, хотя общественная собственность и общественный контроль над всей крупной промышленностью и финансами является необходимым условием усмирения власти, это далеко не достаточное условие. Оно должно дополняться намного более полной демократией, намного лучше защищенной от тирании чиновников и управленцев, демократией с более продуманным обеспечением свободы пропаганды, чем в любой ранее существовавшей чисто политической демократии.

Опасности государственного социализма, отделенного от демократии, были проиллюстрированы ходом событий в СССР. Есть те, кто относится к России с религиозным трепетом, а потому считает нечестивостью простое исследование доказательств того, что не все в этой стране замечательно. Однако свидетельства бывших энтузиастов становятся все более убедительными для тех, чьи умы открыты для разумных доводов по этому вопросу. Аргументы из истории и психологии, которыми мы занимались в предшествующих главах, показали, насколько необдуманным было бы ожидать того, что безответственная власть окажется благожелательной. Сегодня в сфере власти происходит то, что было подытожено Юджином Лайонсом в следующих строках:

Верховный абсолютизм влечет сотни тысяч и даже миллионы больших и малых автократов в государстве, которое монополизирует все средства жизни и выражения, работы и удовольствия, наград и наказаний. Централизованное автократическое правление должно действовать благодаря машине делегированного авторитета, пирамиды пожалованных должностей, каждый уровень которой служит вышестоящим и давит на нижестоящих. Если нет тормозов истинного демократического контроля и сдержек незыблемого и сурового права, которому подчиняется каждый, даже помазанник божий, машина власти становится машиной подавления. Там, где существует один-единственный работодатель, а именно государство, безропотность – первый закон экономического выживания. Когда определенная группа чиновников обладает ужасной властью тайных арестов и наказаний, лишения прав, найма и увольнения, распределения пайков и жилых площадей, только дурак или человек с извращенной любовью к мученичеству не станет перед ними пресмыкаться[47].

Чтобы сосредоточение власти в одной организации, государстве, не произвело зла деспотизма в его крайней форме, важно, чтобы власть внутри этой организации распределялась широко и чтобы подчиненные группы обладали достаточной мерой автономии. Без демократии, передачи прав и защиты от внеправового наказания слияние экономической и политической власти окажется не чем иным, как новым и ужасным инструментом тирании. В России крестьянин в колхозе, взявший себе зерна из того, что он сам же и вырастил, подлежит смертной казни. Этот закон был принят тогда, когда миллионы крестьян умирали от болезней и голода, с которым правительство специально решило не бороться[48].

Теперь я перейду к пропаганде как условию смирения власти. Очевидно, что огласка злоупотреблений необходима; агитация должна быть свободна, если она не побуждает к нарушению закона; должны быть способы вынести недоверие чиновникам, которые превышают свои полномочия или злоупотребляют ими. Актуальное правительство не должно иметь возможности остаться во власти путем запугивания, фальсификации списка избирателей или какими-то подобными методами. Не должно быть официального или неофициального наказания за любую обоснованную критику важных людей. Сегодня такие условия по большей части обеспечиваются в демократических странах партийной политикой, благодаря которой политики, находящиеся у власти, становятся предметом враждебной критики едва ли не половины нации. Это не позволяет им совершать многие преступления, на которые они в ином случае могли бы пойти.

Все это важнее, когда государство обладает монополией на экономическую власть, чем при капитализме, поскольку в этом случае власть государства безмерно возрастает. Рассмотрим конкретный пример – женщин, работающих на государственной службе. В настоящее время они выдвигают претензии, поскольку уровень оплаты их труда ниже, чем у мужчин; у них есть законные способы огласить свои претензии, и наказывать их за применение таких способов было бы небезопасно. Нет никаких причин предполагать, что современное неравенство непременно исчезнет при социализме, но вот средства агитации против такого неравенства наверняка исчезнут, если только не будет создан специальный механизм для таких именно случаев. Газеты и типографии при социализме будут принадлежать правительству, и печатать в них будут только то, что заказано правительством. Можно ли в таком случае с уверенностью предполагать, что правительство будет печатать критику своей собственной политики? Если нет, не будет и средств политической печатной агитации. Проводить общественные собрания будет столь же затруднительно, поскольку все помещения будут принадлежать тому же правительству. Соответственно, если только не будет разработан точный механизм с единственной целью – защитить политическую свободу, не будет никакого метода, позволяющего легко оглашать претензии, тогда как правительство, стоит ему однажды избраться, будет столь же всемогущим, как Гитлер, и сможет легко добиваться своего переизбрания до конца времен. Демократия в таком случае сможет сохраниться как форма, но в ней будет не больше реальности, чем в тех формах народного правления, что влачили призрачное существование при Римской империи.

Предполагать, что безответственная власть, просто потому, что она называется социалистической или коммунистической, будет чудесным образом освобождена от дурных качеств произвола власти, свойственных прошлому, – это психология младшего школьного возраста: плохого принца прогонит хороший, и тогда все будет прекрасно. Если принцу и можно доверять, то делать это надо не потому, что он «хороший», а потому что быть «плохим» – не в его интересах. Гарантировать то, что так и будет, – значит сделать власть безвредной; но ее нельзя сделать безвредной, превратив людей, которых мы считаем «хорошими», в безответственных деспотов.