Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 52)

Автократия в ее современных формах всегда совмещается с верой: верой Гитлера, Муссолини или Сталина. Там, где есть автократия, молодежи внушается определенный комплекс убеждений еще до того, как она получает способность мыслить, и эти убеждения насаждаются с постоянством и упорством, в надежде на то, что впоследствии ученики никогда не смогут избежать гипнотического воздействия этих ранних уроков. Убеждения внушаются не с опорой на основания, позволяющие считать их истинными, а путем повторения как у попугая, благодаря массовой истерии или массовому увещеванию. Когда подобным образом обучили двум противоположным вероисповеданиям, они производят две сталкивающиеся друг с другом армии, а не две партии, способные вести спор. Каждый загипнотизированный автомат чувствует, что самое святое в его жизни связано с победой его стороны, а все самое отвратительное представлено противоположной. Подобные фанатичные фракции не могут встретиться в парламенте и сказать: «давайте посмотрим, у какой стороны большинство»; это опять же было бы слишком прозаично, поскольку каждая из сторон отстаивает священное дело. Догматизм такого рода необходимо предупреждать, если мы хотим избежать диктатур, и меры по его предупреждению должны составлять существенную часть воспитания.

Если бы я управлял воспитанием, я бы знакомил детей с самыми ярыми и красноречивыми защитниками всех позиций по каждому существенному вопросу, которые бы общались со школами по Би-би-си. Учитель же потом должен попросить детей кратко представить их аргументы и мягко научить их тому, что красноречие находится в обратной зависимости от обоснованности доводов. Приобретение иммунитета от красноречия крайне важно для граждан демократической страны.

Современные пропагандисты учились у рекламщиков, которые первыми открыли путь к технике производства иррационального убеждения. Воспитание должно выстраиваться так, чтобы противодействовать естественной доверчивости и одновременно естественной недоверчивости необразованных людей – привычке верить выспренному необоснованному суждению и не доверять спокойному суждению, даже если оно подкреплено лучшими доводами. Я бы начал с детского сада, с двух коробок конфет, одну из которых должны выбрать дети: одни конфеты очень хорошие, подкрепленные трезвой и точной рекомендацией, основанной на описании их ингредиентов; другие – отвратительные, но рекомендованные наилучшими рекламодателями и всеми их приемами. Чуть позже я начну давать им на выбор два места для отдыха на природе: прекрасное место, найденное по контурной карте, и убогое место, расхваленное великолепными афишами.

Обучать истории следовало бы в том же духе. В прошлом встречались выдающиеся ораторы и писатели, которые защищали, как нельзя более мудро, позиции, которые сегодня никто больше не разделяет: существование колдовства, пользу рабства и т. д. Я бы познакомил молодых людей с такими мастерами красноречия и заставил бы их оценить их риторику и в то же время ошибочность их мнений. Постепенно я перешел бы к современным вопросам. В качестве десерта к истории я бы прочел им то, что говорят об Испании (или каком-то другом наиболее спорном в настоящий момент вопросе) сначала в Daily Mail, а потом в Daily Worker; и я попросил бы их вывести из прочитанного то, что произошло на самом деле. Безусловно, немногие вещи столь же полезны для гражданина демократической страны, как навык выявления того, что произошло, при чтении газет. Для этого было бы поучительным сравнить газеты, датированные ключевыми моментами последней войны, с тем, что впоследствии было записано в официальной истории. И когда безумие военной истерии, представленное в тогдашних газетах, покажется моим ученикам невероятным, вы должны будете предупредить их о том, что все они, если только не будут с превеликим тщанием взращивать взвешенное и осторожное суждение, могут буквально за день впасть в то же безумие при первом же побуждении государства к террору и жажде крови.

Я, однако, не хочу проповедовать чисто негативную эмоциональную установку; я не предполагаю, что все сильные чувства должны быть подвергнуты разрушительному анализу. Я отстаиваю эту установку только в отношении тех эмоций, которые представляют собой основу коллективной истерии, поскольку именно она склоняет к войнам и диктатурам. Однако мудрость не может быть исключительно интеллектуальной: интеллект может руководить и направлять, но он не может порождать силу, ведущую к действию. Сила должна проистекать из эмоций. Эмоции, влекущие желательные социальные последствия, не так легко породить, как ненависть, гнев и страх. Их формирование во многом зависит от раннего детства, а также от экономических условий. Что-то все же можно сделать и в обычном воспитании, чтобы создать почву, на которой могут взрасти лучшие эмоции, и осуществить то, что способно придать ценность человеческой жизни.

В прошлом в этом заключалась одна из задач религии. Однако у церквей были и другие задачи, тогда как их догматическое основание создало определенные проблемы. Для кого традиционная религия уже невозможна, есть другие пути. Некоторые находят то, что им нужно, в музыке, другие – в поэзии. Для кого-то сходную функцию выполняет астрономия. Когда мы думаем о размере и возрасте вселенной, дискуссии на этой не слишком важной планете в каком-то смысле теряют свою значимость, а ожесточенность наших споров начинает казаться слегка смешной. Когда же мы благодаря этому негативному чувству освобождаемся, мы способны благодаря музыке или поэзии, истории или науке, красоте или боли полнее понять то, что действительно ценные вещи в человеческой жизни – это индивид, а не то, что происходит на поле битвы, в политическом столкновении или же в стройном марше масс к цели, навязанной им извне. Организованная жизнь сообщества представляется необходимостью, но она необходима как механизм, а не как нечто самоценное. Самое ценное в человеческой жизни больше походит на то, о чем говорили все великие учителя религии. Те же, кто верят в корпоративное государство, полагают, что высочайшие формы нашей деятельности являются коллективными, тогда как я должен сказать, что мы все достигаем лучших для нас результатов по-разному и что эмоциональное единство толпы может быть достигнуто лишь на более низком уровне.

Это основное различие между либеральным взглядом и подходом тоталитарного государства: согласно первому, благосостояние государства в конечном счете состоит в благосостоянии индивида, тогда как второй представляет государство в качестве цели, а индивидов – в качестве всего лишь незаменимых составляющих, чье благосостояние должно быть подчинено некоей мистической тотальности, являющейся завесой для интересов его правителей. В Древнем Риме существовала своеобразная доктрина поклонения государству, однако христианство боролось с императорами и в конечном счете победило. Либерализм, ценящий индивида, продолжает христианскую традицию; его противники возрождают некоторые из дохристианских учений. С самого начала обожатели государства считали воспитание ключом к успеху. Например, этот взгляд проявляется в «Речах к немецкой нации» Фихте, в которых много внимания уделяется воспитанию. Фихте формулирует свои желания следующим образом:

На это кто-нибудь мог бы сказать так, как действительно и говорили почти все те, кто руководил прежним воспитанием: как можно от какого-либо воспитания требовать больше того, чтобы оно показывало своему воспитаннику правое и честно призывало его к нему; захочет ли он последовать этим призывам – это его собственное дело, и, если он этого не сделает, – его собственная вина; он обладает свободной волей, лишить которой его не в силах никакое образование; на это, чтобы еще четче обозначить мыслимое мною новое воспитание, я отвечу: первое заблуждение прежнего воспитания и внятное признание им своего бессилия и ничтожности как раз и заключается в этом признании и расчете на свободную волю воспитанника. Ведь признавая то, что после всех ее сильнейших воздействий воля все же остается свободной, то есть нерешительно колеблющейся между добром и злом, воспитание признает, что оно не только совершенно не в силах образовать волю, а так как она есть собственная коренная основа человека, то и самого человека, но и вообще не стремится совершать это образование, считая его невозможным. Новое воспитание, напротив, должно состоять как раз в том, что оно на почве, возделывание которой оно взяло бы на себя, полностью уничтожило бы свободу воли…[49]

Причина, по которой он желает создать «хороших» людей, состоит не в том, что они сами по себе лучше «плохих», а в том, что «только в таких [хороших] людях немецкая нация может продолжить свое существование, с помощью дурных же неизбежно сольется с зарубежьем»[50].

Все это можно считать точной антитезой тому, чего захочет достичь либеральный воспитатель. Никоим образом не желая «уничтожить свободу воли», он будет стремиться к развитию индивидуального суждения; он постарается внушить своим ученикам научное отношение к поискам знания; он попытается придать убеждениям определенную долю неуверенности, чтобы они могли меняться в зависимости от доказательств и данных; он не будет красоваться перед своими ученикам в своем всезнании, не уступит властолюбию под предлогом того, что стремится к абсолютному благу. Властолюбие – главная опасность как воспитателя, так и политика; человек, которому можно доверить воспитание, должен заботиться о своих учениках ради них самих, а не просто как о потенциальных солдатах в армии пропагандистов на службе у какого-то великого дела. Фихте и могущественные люди, которые унаследовали его идеалы, при виде детей, думают: «Вот материал, которому я могу придать форму, могу научить его вести себя как машина, исполняющая мои цели; какое-то время мне, возможно, будет препятствовать радость жизни, спонтанность, желание играть и жить ради целей, вырывающихся изнутри, а не навязанных извне; но все это после многих лет школьного обучения, которым я буду заведывать, умрет; воображение, фантазии, искусство, сила мысли – все будет разрушено покорностью; уничтожение радости вскормит восприимчивость к фанатизму; и в конце концов мой человеческий материал станет таким же пассивным, как камень из карьера или уголь из шахты. В битвах, в которые я поведу их, некоторые умрут, а некоторые выживут; те, кто умрут, умрут в восторгах, как герои, те же, кто выживут, будут жить моими рабами, в том глубоком психическом рабстве, к которому их приучат мои школы». Все это ужасно для всякого человека с естественной любовью к детям; и так же, как мы учим детей избегать столкновения с автомобилями, которые могут им навредить, мы должны учить их уклоняться от жестоких фанатиков, грозящих им уничтожением, и ради этого должны попытаться сформировать у них независимость ума, в какой-то мере скептическую и в полной мере научную, и по возможности сохранить в них инстинктивную радость жизни, естественную для здоровых детей. Такова задача либерального воспитания: наделить ценностью вещи, отличные от господства, помочь в создании мудрых граждан свободного общества, и, сочетая гражданство со свободой индивидуального творчества, дать людям возможность привносить в человеческую жизнь то великолепие, которого она, как показали некоторые, действительно может достичь.