Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 41)

Когда церковь теряла власть, мораль не становилась подлинно личной, если не считать немногих действительно исключительных людей. Для большинства же она представлена общественным мнением, то есть мнением соседей в целом и мнением таких могущественных групп, как работодатели. С точки зрения грешника, перемена может быть незначительной, причем также и к худшему. Если индивид и получает выигрыш, то не как грешник, а как судья: он становится частью неформального демократического трибунала, тогда как там, где сильна церковь, он должен соглашаться с постановлениями ее авторитета. Протестант с сильным моральным чувством присваивает этические функции священника и усваивает едва ли не правительственную установку по отношению к добродетелям и порокам других людей, особенно к порокам:

Мы только и можем, что приметить и рассказать О прегрешениях и безумствах ваших соседей[39].

И это не анархия, а демократия.

Тезис о том, что моральный кодекс – это выражение власти, не является, как мы выяснили, вполне истинным. Начиная с правил экзогамии, существовавших у дикарей, на всех стадиях цивилизации были этические принципы без очевидной связи с властью, в том числе и у нас; примером может послужить осуждение гомосексуальности. Марксистский тезис, утверждающий, что моральный кодекс – это выражение экономической власти, еще менее достоверен, чем утверждение о морали как выражении власти в целом. Тем не менее марксистский тезис во многих случаях действительно верен. Например, в Средние века, когда наиболее сильными мирянами были землевладельцы, когда епископства и монашеские ордена получали прибыль с земель, а единственными инвесторами денег были евреи, церковь безоговорочно осуждала ростовщичество, то есть ссуду денег под процент. Это было моралью должника. С развитием богатого торгового класса сохранять старый запрет стало невозможным: впервые он был ослаблен Кальвином, чья клиентела в основном была богатой и преуспевающей, потом другими протестантами и наконец самой католической церковью[40]. В моду вошла мораль кредитора, тогда как невыплата долгов стала страшным грехом. Общество друзей на практике, если не в теории, вплоть до самого последнего времени не допускало банкротств.

Моральный кодекс отношения к врагам – вопрос, который по-разному решался в разные времена, в основном потому, что и власть было выгодно использовать по-разному. Для рассмотрения этого предмета, обратимся сначала к Ветхому Завету.

Когда введет тебя Господь, Бог твой, в землю, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы, Хеттеев, Гергесеев, Аморреев, Хананеев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев, семь народов, которые многочисленнее и сильнее тебя, и предаст их тебе Господь, Бог твой, и поразишь их, тогда предай их заклятию, не вступай с ними в союз и не щади их; и не вступай с ними в родство: дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего; ибо они отвратят сынов твоих от Меня, чтобы служить иным богам, и тогда воспламенится на вас гнев Господа, и Он скоро истребит тебя.

Если же поступать так, как наказано, тогда «благословен ты будешь больше всех народов; не будет ни бесплодного, ни бесплодной, ни у тебя, ни в скоте твоем»[41].

Что касается этих семи народов, о них в одной из следующих глав говорится еще более открыто:

А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души… дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом Богом вашим (Второзаконие, XX, 16 и 18).

Но при этом позволяется поступить более милосердно «со всеми городами, которые от тебя весьма далеко, которые не из числа городов народов сих»:

…порази в нем весь мужеский пол острием меча; только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу его возьми себе и пользуйся добычею врагов твоих, которых предал тебе Господь Бог твой (Второзаконие, XX, 13–15).

Можно вспомнить, что, когда Саул поразил Амаликов, он попал в затруднение, поскольку не был достаточно последователен:

…и Агага, царя Амаликова, захватил живого, а народ весь истребил мечом [и Иерима умертвил]. Но Саул и народ пощадили Агага и лучших из овец и волов и откормленных ягнят, и все хорошее, и не хотели истребить, а все вещи маловажные и худые истребили. И было слово Господа к Самуилу такое: жалею, что поставил Я Саула царем, ибо он отвратился от Меня и слова Моего не исполнил[42].

Эти отрывки со всей очевидностью показывают, что интересы детей Израилевых должны были быть безусловно выше интересов язычников, когда они вступали с ними в конфликт, но внутри сообщества интересы религии, то есть священников, ставились выше экономических интересов мирян. Слова Господа были сказаны Самуилу, но Самуил сказал Саулу: «а что это за блеяние овец в ушах моих и мычание волов, которое я слышу?» В ответ на это Самуил только и мог, что признаться в своем грехе.

Евреи в силу своего ужаса перед идолопоклонством – чья зараза мерещилась им даже в овцах и коровах – пришли к исключительной последовательности в истреблении покоренных народов. Однако ни один народ античности не признавал никаких правовых или моральных ограничений того, что можно делать с побежденным населением. Обычно некоторая часть населения истреблялась, а остальные продавались в рабство. Некоторые греки, например Еврипид в своих «Троянках», попытались сформировать чувство, направленное против этой практики, но не добились успеха. Побежденные, не обладающие властью, не могли претендовать на милосердие. От этого взгляда не отказывались, даже в теории, вплоть до христианства.

Долг перед врагами – это сложная концепция. Кротость могла считаться в античности добродетелью, но только когда она добивалась успеха, то есть когда превращала врагов в друзей; в других случаях она осуждалась как слабость. Когда что-то вызывало страх, никто не ожидал великодушия: римляне не могли великодушно отнестись к Ганнибалу или последователям Спартака. Во времена рыцарства считалось, что рыцарь должен обходиться с другим пленным рыцарем благородно. Однако конфликты рыцарей не были слишком серьезными; тогда как к альбигойцам никто не проявил даже напускного милосердия. В наши дни с почти одинаковой жестокостью относились к жертвам белого террора в Финляндии, Венгрии, Германии и Испании, причем протестов почти не было, если не считать политических противников. Точно так же террор в России был одобрен большинством левых. Сегодня, как и в дни Ветхого Завета, на практике перед врагами не признается никакой обязанности, когда такие враги достаточно опасны, чтобы вызывать страх. В действительности положительная мораль пока еще действует только внутри той или иной социальной группы, а потому является, по сути, подразделом правления. Ничто, кроме всемирного государства, не заставит воинственных людей признать, если только не в качестве наставления в совершенстве, то, что моральные обязательства не ограничиваются одной частью человеческого рода.

В этой главе я пока занимался позитивной моралью, и, как уже стало очевидно, ее недостаточно. Говоря в целом, она стоит на стороне властей, какими бы они ни были, она не предоставляет никакого места революции, никак не сглаживает жестокосердие в спорах и, наконец, не может найти места для пророка, провозглашающего новый моральный взгляд на вещи. Здесь можно усмотреть некоторые сложные теоретические вопросы, но прежде чем заняться ими, напомним самим себе о тех вещах, которые можно достичь лишь сопротивлением позитивной морали.

Мир кое-чем обязан Евангелиям, хотя еще больше он был бы обязан им, если бы они оказали большее влияние. Он кое-чем обязан тем, кто изобличал рабство и подчинение женщин. Мы можем надеяться, что со временем он будет кое-чем обязан и тем, кто изобличает войну и экономическую несправедливость. В XVIII–XIX столетиях он был многим обязан апостолам толерантности; возможно, он будет чем-то обязан им и в какую-то будущую эпоху, которая окажется счастливее нашей. Революции против средневековой церкви, монархий Ренессанса и современной плутократии необходимы для того, чтобы избежать застоя. Если допустить (и это допущение необходимо), что человечество нуждается в революции и индивидуальной морали, проблема состоит в том, чтобы найти место для этих вещей, не погружая мир в пучину анархии.

Здесь следует рассмотреть два вопроса: во-первых, какую наиболее мудрую позицию с точки зрения самой позитивной морали она должна занять по отношению к личной морали? И, во-вторых, в какой именно мере личная мораль должна уважать позитивную мораль? Но прежде, чем рассмотреть тот или другой из этих вопросов, следует кое-что сказать о том, что вообще подразумевается под личной моралью.

Личная мораль может рассматриваться либо как исторический феномен, либо с точки зрения философа. Начнем с первого.

Едва ли не каждый человек, насколько нам вообще свидетельствует об этом история, испытывал глубочайший ужас перед определенными поступками. Как правило, эти поступки ужасают не только отдельного человека, но и все его племя, нацию, секту или класс. Иногда происхождение такого ужаса неизвестно, в других случаях его можно возвести к определенному историческому герою, который выступил его моральным изобретателем. Нам известно, почему мусульмане не делают изображений животных или людей – им это запретил пророк. Нам известно, почему ортодоксальные евреи не едят кролика; причина в том, что закон Моисея объявил кролика нечистым. Такие запреты, если они принимаются, относятся к позитивной морали; но в своем начале, по крайней мере когда их происхождение вообще известно, они принадлежали частной морали.