Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 43)
Все великие моралисты от Будды и стоиков до недавних времен рассматривали добро в качестве того, чем по возможности должны пользоваться все люди в равной мере. Они не считали самих себя принцами, евреями или греками; они считали себя попросту людьми. Их этика всегда имела два источника: с одной стороны, они ценили определенные составляющие собственной жизни; с другой – симпатия заставляла их желать для других того же, чего они желали для себя. Симпатия в этике является универсализирующей силой; я имею в виду симпатию как эмоцию, а не теоретический принцип. В определенной степени она инстинктивна: ребенок может расстроиться из-за крика другого ребенка. Однако ограничения симпатии также естественны. Кошка не имеет симпатии к мышке; римляне не симпатизировали никаким животным, кроме слонов; нацисты не имеют никакой симпатии к евреям, а Сталин – к кулакам. Там, где есть ограничение симпатии, есть соответствующее ограничение и концепции добра: добро становится тем, чем пользуется только великодушный человек, только сверхчеловек, только ариец, только пролетарий или, наконец, только кристадельфианин. Все это этика кошки и мышки.
Опровержение этики кошки и мышки, если оно вообще возможно, является практическим, а не теоретическим. Два адепта такой этики, начинают разговор как ссорящиеся мальчишки: «Давай поиграем, я буду кошкой, а ты мышкой». «Нет, нет, – возражает другой, – не ты будешь кошкой, а я». И так они чаще всего становятся заклятым врагами. Но если один из них добивается полного успеха, он может создать собственную этику; тогда мы получаем Киплинга и «Бремя белого человека», нордическую расу или какое-то другое вероисповедание неравенства. Подобные вероисповедания неизбежно апеллируют только к кошке, а не мышке; мышке они навязываются голой властью.
Этические споры часто обращены на вопросы средств, а не целей. Рабство можно критиковать на основе того аргумента, что оно неэкономично; подчинение женщин – утверждая, что разговор со свободными женщинами интереснее; преследование можно порицать на том основании (кстати, совершенно ложном), что религиозные убеждения, им произведенные, не являются подлинными. Но за такими аргументами обычно скрывается различие в целях. Иногда, как в критике Ницше христианства, различие в целях оказывается вполне явным. В христианской этике все люди имеют одинаковую ценность; с точки зрения Ницше, большинство людей – это только средство для героя. Споры о целях не могут, в отличие от научных споров, решаться отсылкой к фактам; они должно вестись попытками изменить чувства людей. Христианин может попытаться вызвать симпатию, а ницшеанец – пробудить гордость. Экономика и военная власть могут подкреплять пропаганду. Короче говоря, такое состязание является обычным состязанием за власть. Любое вероисповедание, даже то, что учит всеобщему равенству, может быть средством для господства определенной группы; такое случилось, например, когда Французская революция начала распространять демократию силой оружия.
Власть – это средство как в этических состязаниях, так и в политических. Но в этических системах, которые оказали наибольшее влияние в прошлом, власть целью не является. Хотя люди ненавидят, эксплуатируют и пытают друг друга, до самого последнего времени они с почтением относились к тем, кто проповедовал иной образ жизни. Великие религии, повсеместно стремившиеся заменить собой старые племенные и национальные культы, считали людей людьми, а не евреями или язычниками, свободными или крепостными. Их основателями были люди, пользовавшиеся всеобщей симпатией, и поэтому их считали обладателями мудрости, превосходящей мудрость временных и беспокойных деспотов. Результаты оказались не вполне теми, на которые надеялись основатели. На аутодафе полиции приходилось сдерживать толпу, готовую накинуться на жертв и возмущающуюся, если одна из жертв, которую она надеялась увидеть горящей заживо, благодаря запоздалому отречению добивалась привилегии быть удушенной и только потом сожженной. Тем не менее принцип всеобщей симпатии сначала завоевал одну сферу, а потом другую. В области чувства это аналог безличного любопытства, существующего в области интеллекта; и то и другое – важные составляющие умственного развития. Я не думаю, что к племенной или аристократической этике можно надолго вернуться; вся история человечества со времен Будды указывает в противоположном направлении. Сколь бы страстно ни желалась власть, в моменты рефлексии власть добром считаться не может. Это доказывается качествами людей, которых человечество считало наиболее близкими к божественной природе.
Все традиционные моральные правила, которые мы рассмотрели в начале этой главы, а именно почитание родителей, подчинение жен, лояльность по отношению к царям и т. д. – полностью или частично пришли в упадок. За ними может последовать, как во времена Возрождения, отсутствие всякого морального ограничения, или же, как при Реформации, новый кодекс, который во многих отношениях окажется строже того, что устарел. Лояльность к государству имеет гораздо большее значение в позитивной морали нашего времени, чем в прошлом; это, конечно, естественное следствие роста власти государства. Те же разделы морали, которые обращены на другие группы, такие как семья и церковь, сегодня обладают меньшей властью, чем некогда; однако я не вижу никаких доказательств того, что в целом моральные принципы или чувства сегодня влияют на действия человека меньше, чем в XVIII веке или же в Средние века.
Закончим эту главу подведением итогов нашего анализа. Моральные кодексы примитивных обществ обычно в самих этих обществах считались по своему происхождению сверхъестественными; в каком-то смысле мы не видим основания для такого убеждения, однако в значительной степени оно представляет баланс власти в таком сообществе: боги считают повиновение могущественным людям долгом, но сами эти могущественные люди не должны быть настолько безжалостными, чтобы это вызвало восстание. Однако под влиянием пророков и мудрецов возникает новая мораль, иногда бок о бок со старой, иногда вместо нее. Пророки и мудрецы за немногими исключениями ценили не власть, но другие вещи, например мудрость, справедливость или всеобщую любовь, и смогли убедить значительную часть человечества, что это более важные цели, чем личный успех. Те, кто страдает от какой-то части социальной системы, которую пророк или мудрец желают изменить, имеет личные причины поддержать его мнение; именно объединение их личных целей с его безличной этикой – вот что делает возникающее таким образом революционное движение непобедимым.
Теперь мы можем сделать определенный вывод касательно места бунта в социальной жизни. Бунт бывает двух типов – либо исключительно личным, либо же вдохновленным желанием создать общество, по своему типу отличающееся от того, в каком живет в данный момент бунтарь. В последнем случает его желание могут разделить и другие; во многих случаях оно разделялось всеми, за исключением незначительного меньшинства тех, кому актуальная система выгодна. Бунтарь такого рода является конструктивным, а не анархическим; даже если его движение приводит на какое-то время к анархии, оно в конечном счете должно породить новое устойчивое сообщество. Именно безличный характер его целей – вот что отличает его от анархичного бунтовщика. Только само событие покажет для общества в целом, будет ли бунт считаться оправданным; когда он считается оправданным, ранее существовавший авторитет поступит мудро, с его же собственной точки зрения, если станет оказывать отчаянное сопротивление. Индивид может замыслить определенный образ жизни или метод социальной организации, благодаря которым можно удовлетворить больше желаний человечества, чем при применении актуального метода. Без бунта человечество бы застоялось, тогда как несправедливость было бы невозможно искупить. Таким образом, человек, который отказывается повиноваться авторитету, в некоторых обстоятельствах обладает законной функцией, если только его неповиновение имеет мотивы социальные, а не личные. Однако это вопрос, правила решения которого в силу самой его природы определить невозможно.
16
Философии власти
Моя цель в этой главе – рассмотреть некоторые философии, которые в основном вдохновляются властолюбием. Я имею в виду не то, что власть является их предметом, но то, что она является сознательным или бессознательным мотивом философа в его метафизике и его этических суждениях.
Наши убеждения вытекают из разного сочетания желания с наблюдением. В определенных убеждениях невелика роль одного из двух этих факторов; в других – другого. Эмпирическими данными можно строго подтвердить лишь немногое, и когда наши убеждения заходят дальше, в их генезисе определенную роль играет желание. С другой стороны, немногие убеждения способны надолго пережить окончательные и бесспорные доказательства их ложности, хотя они и могут сохраняться многие века, если нет доказательств ни в их пользу, ни против.
Философии более унифицированы, чем жизнь. В жизни у нас много желаний, однако философия обычно вдохновляется каким-то одним господствующим желанием, которое наделяет ее связностью.