Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 40)
То же самое произошло в плане подчинения женщин. Превосходящая сила самцов у животных, как правило, не приводит к постоянному подчинению самок, поскольку у самцов нет достаточно постоянной цели. У людей же подчинение женщин на определенной стадии цивилизации получает намного более выраженный характер, чем среди дикарей. Такое подчинение всегда подкрепляется моралью. Муж, как говорит св. Павел, «есть образ и слава Божия; а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа» (1-е Коринфянам, XI 7–9). Из этого следует, что жены должны повиноваться своим мужьям и что неверность – более тяжкий грех для жены, чем для мужа. Конечно, в теории христианство полагает, что прелюбодеяние равно греховно для обоих полов, поскольку это грех против Бога. Однако этот взгляд на практике не преобладал, а в дохристианские времена его не придерживались даже в теории. Прелюбодеяние с замужней женщиной считалось порочным, поскольку это оскорбление ее мужу; однако рабыни и пленные были законной собственностью хозяина, и половая связь с ними не порицалась. Этот взгляд разделяли набожные христианские рабовладельцы, но не их жены, даже в Америке XIX века.
Основание для различия моральности мужчин и женщин, очевидно, состояло в превосходящей силе мужчин. Исходно это превосходство было всего лишь физическим, но на этом основании оно постепенно проникло в экономику, политику и религию. Значительное преимущество морали перед полицией особенно ясно в этом случае, поскольку женщины вплоть до самого последнего времени действительно верили в моральные предписания, воплощавшие в себе мужское господство, а потому требовали намного меньшего принуждения, чем понадобилось бы в противном случае.
В кодексе Хаммурапи обнаруживается интересная иллюстрация незначительности женщин с точки зрения законодателя. Если человек наносит удар беременной дочери благородного человека, и она из-за этого умирает, велено приговорить к смерти дочь обидчика. Это справедливая мера, означающая урегулирование спора между благородным человеком и обидчиком; казненная дочь рассматривается в качестве всего лишь собственности последнего, то есть у нее не было никакого собственного права на жизнь. Точно так же, убивая дочь благородного человека, обидчик виновен не перед ней, а перед ним. Дочери не имели прав, поскольку не имели и власти.
До Георга I короли были объектами религиозного обожания:
Слово посягательство (treason), даже в республиках, все еще имеет оттенок нечестивости. В Англии правление в значительной мере опирается на традицию королевской власти. Викторианские государственные деятели, даже Гладстон, считали своей обязанностью перед королевой следить за тем, чтобы она никогда не оставалась без премьер-министра. Долг повиновения авторитету многими все еще ощущается как долг перед сувереном. Это чувство постепенно исчезает, однако с его исчезновением правление становится менее устойчивым, так что возможными становятся левые и правые диктатуры.
«Английская конституция» Баджота, книга, которая все еще заслуживает прочтения, начинается с обсуждения монархии:
Использование королевы как лица особого достоинства неоценимо. Без нее современное английское правительство потерпело бы неудачу или бы исчезло. Большинство людей, когда они читают о том, что королева прогулялась по склонам Виндзора или что принц Уэльский отправился в Дерби, воображали, что всем этим вещам уделяется слишком много внимания и значения. Но они заблуждались; и любопытно проследить, как действия отошедшей от дел вдовы или бездеятельного юноши приобрели такое значение.
Наилучшая причина, по которой монархия является сильным правлением, заключается в том, что это правление понятное. Основная масса человечества понимает ее, но во всех остальных частях света она вряд ли понимает какую-либо другую. Часто говорят, что людьми правит их воображение; но было бы вернее сказать, что ими правит слабость их воображения.
Это верно и в то же время важно. Монархия упрощает социальную солидарность, во-первых, потому, что не так сложно ощущать лояльность к индивиду, как к абстракции, и, во-вторых, потому, что королевская власть с ее давней историей сосредоточила на себе чувства обожания, которые не может внушить ни один новый институт. Там, где наследственная монархия была уничтожена, обычно за ней через то или иное время приходила та или иная форма правления одного человека: тирания в Греции, империя в Риме, Кромвель в Англии, Наполеоны во Франции, Сталин и Гитлер в наши дни. Такие люди наследуют часть чувств, ранее связанных с королевской или царской властью. В признаниях обвиненных на русских процессах забавно отметить согласие с такой моралью повиновения правителю, которая вполне соответствует древнейшим и традиционнейшим из абсолютных монархий. Однако новый диктатор, если только он не является действительно исключительным человеком, вряд ли может внушить
В случае королевской или царской власти религиозная составляющая, как мы отметили, часто усиливалась настолько, что начинала влиять на саму власть. Но даже в таких случаях она способствовала устойчивости социальной системы, символом которой является царь. Такое случалось во многих полуцивилизованных странах, в Японии и Англии. В последней учение о непогрешимости короля использовалось в качестве средства лишить его власти, но оно же позволило его министрам получить больше власти, чем было бы у них, если бы короля не существовало. Там, где есть традиционная монархия, восстание против правительства оказывается оскорблением короля, и ортодоксией оно считается грехом или святотатством. Следовательно, королевская власть в целом действует в качестве силы, стоящей на стороне статус-кво, каким бы оно ни было. Исторически ее наиболее полезной функцией было создание широко распространенного чувства, благоприятного для социальной солидарности. Люди – существа по своей природе совершенно не стадные, а потому анархия представляет собой постоянную угрозу, предотвращению которой королевская или царская власть действительно сильно помогла. Но этой заслуге следует противопоставить ее недостаток, заключающийся в увековечивании старых проблем и укреплении сил, противящихся необходимым переменам. В современности этот недостаток привел к тому, что на значительной части земного шара монархия исчезла.
Власть священников связана с моралью более очевидным образом, чем любая другая форма власти. В христианских странах добродетель состоит в повиновении воли Бога, но именно священники знают, чего воля Бога требует. Заповедь, согласно которой мы должны повиноваться Богу, а не человеку, способна, как мы уже отметили, стать революционной; такое бывает в обстоятельствах двух типов, во-первых, когда государство противостоит церкви и, во-вторых, когда считается, что Бог прямо говорит с совестью каждого отдельного человека. Первая ситуация существовала до Константина, вторая – среди анабаптистов и конгрегационалистов. Однако в нереволюционные периоды, когда существует давно сложившаяся традиционная церковь, она принимается позитивной моралью как посредник между Богом и совестью индивида. Пока согласие с этим тезисом сохраняется, ее власть может быть очень большой, тогда как восстание против церкви считается порочнее любого другого. Однако у церкви есть свои собственные проблемы, поскольку, если она использует свою власть слишком нарочито, люди начинают сомневаться в том, правильно ли она толкует волю Бога; а когда это сомнение становится общераспространенным, рушится все церковное здание, что и произошло в тевтонских странах во время Реформации.
В случае церкви отношение между властью и моралью в какой-то мере противоположно тому, что встречается в рассмотренных нами ранее случаях. Позитивная мораль требует подчинения родителям, мужьям и царям, поскольку они могущественны; однако церковь сильна своим моральным авторитетом. Но это верно лишь в определенной степени. Там, где положение церкви надежно, развивается мораль повиновения церкви, так же как и мораль подчинения родителям, мужьям и царям. И точно так же развивается революционное отвержение этой морали повиновения. Ереси и раскол особенно опасны для церкви, а потому являются важнейшими составляющими революционных программ. Однако существуют и более сложные следствия противостояния священнической власти. Поскольку церковь является официальным хранителем морального кодекса, ее оппоненты восстают не только на уровне учения и правления, но и морали. Они могут, как пуритане, восстать ради большей строгости или же, как французские революционеры, ради большей распущенности; однако и в том, и в другом случае мораль оказывается личным делом, а не как раньше предметом официальных решений общественного органа.
Не следует предполагать, что личная мораль в целом хуже официальной и священнической, даже если она не столь сурова. Есть некоторые доказательства того, что, когда в IV веке до н. э. греки начали противиться в своих чувствах человеческим жертвоприношениям, дельфийский оракул попытался затормозить эту гуманистическую реформу и сохранить древние жестокие практики. Примерно в том же духе сегодня, когда государство и общественное мнение считает допустимым жениться на сестре почившей жены, церковь, насколько она вообще имеет власть, поддерживает старый запрет.