Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 39)

Теперь я перейду к точке зрения философа на свободу пропаганды. Гиббон, описывая толерантность античности, утверждает: «Все многоразличные виды богослужения, существовавшие в римском мире, были в глазах народа одинаково истинны, в глазах философов одинаково ложны, а в глазах правительства одинаково полезны». Философ, которого я имею в виду, не стал бы говорить, что все господствующие вероисповедания одинаково ложны, однако он не признал бы того, что какое-либо из них свободно от ложности, или же, если таковое и имеется, столь удачный факт можно было бы обнаружить способностями человеческого ума. Для пропагандиста, не являющегося философом, существует его собственная пропаганда, которая суть пропаганда истины, а также противоположная – пропаганда лжи. Если он и считает, что нужно позволить обе этих пропаганды, то лишь потому, что боится, как бы под запретом не очутилась его собственная. Но с точки зрения наблюдателя-философа, вопрос не столь прост.

Как, с точки зрения философа, может пропаганда использоваться? Он не может сказать подобно пропагандисту: «Булавочные фабрики существуют, чтобы производить булавки, а фабрики мнений – чтобы производить мнения. Если произведенные мнения похожи, как две булавки, что с того, что это хорошие мнения? И если большое производство, ставшее возможным благодаря монополии, дешевле, чем конкуренция малых производителей, причины для монополии одни и те же что в одном случае, что в другом. Более того: конкурирующая фабрика мнений обычно, в отличие от конкурирующей булавочной фабрики, производит другие мнения, которые могут быть столь же хороши, – она производит мнения, призванные повредить мнениям с моей фабрики, а потому она существенно увеличивает труд, необходимый, чтобы поддерживать обеспечение людей моей продукцией. Следовательно, конкурирующие фабрики должны быть запрещены». Повторю, что философ такой взгляд принять не может. Он должен утверждать, что любая полезная цель, которой служит пропаганда, не должна состоять в том, чтобы внушить догматическую веру в почти наверняка ложное мнение, но должна, напротив, заключаться в развитии способности суждения, рационального сомнения и способности взвешивать противоположные соображения; но этой цели пропаганда может служить только в том случае, если существует конкуренция между разными видами пропаганды. Философ готов сравнить общество с судьей, который выслушивает юристов обеих сторон, и он, соответственно, полагает, что монополия на пропаганду столь же абсурдна, как и выслушивание на уголовном процессе исключительно обвинение или защиту. Не желая никоим образом единообразия пропаганды, он будет, покуда это возможно, отстаивать то, чтобы каждый выслушал по каждому вопросу все стороны. Вместо разных газет, каждая из которых посвящена интересам одной партии, а потому внушает своим читателям догматизм, он будет выступать за создание одной газеты, в которой были бы представлены все партии.

Свобода споров, интеллектуальные преимущества которой очевидны, не обязательно влечет конкуренцию организаций. Би-би-си допускает споры. Все конкурирующие научные теории могут представляться в рамках одного «Королевского общества». Как правило, коллегии ученых не занимаются корпоративной пропагандой, но дают каждому своему члену возможность отстаивать свои собственные теории. Подобная дискуссия, проводимая в рамках одной организации, предполагает фундаментальное согласие; ни один египтолог не желает собирать армию против египтолога-конкурента, теория которого ему не нравится. Когда сообщество пришло к фундаментальному согласию по форме своего правления, свободная дискуссия возможна, но где такого согласия нет, пропаганда понимается в качестве прелюдии к применению силы, а те, кто обладает силой, естественным образом стремятся к монополии на пропаганду. Свобода пропаганды возможна тогда, когда различия не так велики, чтобы сделать мирное сотрудничество при правлении одного правительства невозможным. Протестанты и католики в XVI веке не могли политически сотрудничать друг с другом, но в XVIII и XIX веках приобрели эту способность; за этот период появилась возможность религиозной терпимости. Устойчивая структура правления необходима для интеллектуальной свободы; но, к сожалению, она же может быть главным двигателем тирании. Решение этой проблемы во многом зависит от формы правления.

15

Власть и моральные кодексы

Мораль, по крайней мере со времен еврейских пророков, принимала две непохожие формы. С одной стороны, она была социальным институтом, аналогичным праву, с другой – вопросом личной совести. В первом качестве она представляет собой элемент аппарата власти, во втором – часто играет революционную роль. Тот род, что аналогичен праву, называется «позитивной» моралью; второй можно назвать «личной» моралью. В этой главе я рассмотрю отношение между двумя этими типами морали, а также их отношение к власти.

Позитивная мораль старше личной и, вероятно, старше права и правительства. Изначально она состояла из племенных обычаев, из которых постепенно развивается право. Рассмотрим чрезвычайно сложные правила брака, которые обнаруживаются даже у крайне примитивных дикарей. С нашей точки зрения, это просто правила, но, вероятно, для них они обладали той же принудительной моральной силой, которую мы сегодня ощущаем в правилах, запрещающих инцест. Их источник неясен, но, несомненно, что в каком-то смысле он религиозен. Видимо, эта часть позитивной морали не имеет отношения к социальным неравенствам; она не наделяет кого-либо исключительной властью и не предполагает ее наличия. Моральные правила такого рода все еще сохраняются и среди цивилизованных народов. Православная церковь запрещает брак крестных одного ребенка, причем этот запрет не выполняет никакой социальной функции, ни хорошей, ни плохой, и его источник кроется исключительно в теологии. Представляется вероятным, что многие запреты, принимаемые сегодня по рациональным причинам, исходно были суевериями. Убийство порицалось по причине враждебности духа мертвого, который нападал не только на убийцу, но и на все его сообщество. Следовательно, этому сообществу было важно урегулировать проблему наказанием или очистительными церемониями. Постепенно очищение приобрело духовное значение и стало отождествляться с раскаянием и отпущением грехов; однако его изначальный церемониальный характер все еще заметен в таких выражениях, как «омыт кровью агнца».

Сейчас я не буду заниматься этим аспектом позитивной морали, каким бы важным он ни был. Я хочу рассмотреть те аспекты общепринятых этических кодексов, которые позволяют им поддерживать власть. Одна из целей – обычно в значительной мере бессознательная – традиционной морали состоит в поддержании работы наличной социальной системы. В случае успеха она достигает этой цели более дешевыми и в то же время более эффективными методами, нежели полиция. Однако она может столкнуться с революционной моралью, вдохновляющейся желанием перераспределить власть. В этой главе я хочу рассмотреть, во-первых, воздействие власти на моральные кодексы и, во-вторых, вопрос о том, можно ли найти какое-то иное основание для морали.

Наиболее очевидный пример властной морали – это приучение к повиновению. Дети должны (или скорее были должны) повиноваться своим родителям, жены – мужьям, слуги – господам, подданные – князьям, прихожане (в религиозных вопросах) – священникам; также были специальные обязанности повиновения в армиях и религиозных орденах. У каждой из таких обязанностей длинная история, параллельная соответствующему институту.

Начнем с почитания родителей. И в наши дни существуют дикари, которые, когда их родители становятся слишком старыми, чтобы работать, продают их другим, чтобы их съели. На определенном этапе развития цивилизации какой-то человек необычайной прозорливости, видимо, понял, когда его дети были еще маленькими, что может создать у них такой склад ума, который заставит их сохранить ему жизнь, когда он сам достигнет преклонного возраста; можно предположить, что от собственных родителей он уже успел избавиться. Если он создал партию, которая отстаивала его революционное мнение, я сомневаюсь, что он апеллировал исключительно к благоразумию; думаю, что он обращался к правам человека, преимуществам растительной диеты и нравственной безгрешности стариков, которые изнурили себя работой на собственных детей. Вероятно, в тот момент мог найтись какой-нибудь истощенный, но необычайно мудрый старец, чей совет показался ценнее его плоти. Как бы там ни было, возникло чувство, что родителей надо почитать, а не съедать. С нашей точки зрения, это почитание отцов в ранних цивилизациях кажется чрезмерным, но мы должны помнить, что требовалось весьма мощное отпугивающее средство, чтобы положить конец выгодной практике поедания родителей. Так мы приходим к Десяти заповедям, указывающим на то, что если вы не чтите отца своего и мать свою, то умрете в молодости, к римлянам, считавшим отцеубийство самым тяжким преступлением, и к Конфуцию, сделавшему из почитания родителей основание вообще всей морали. Все это инструмент, пусть инстинктивный и бессознательный, продления родительской власти и после тех лет, когда дети беззащитны. Авторитет родителей, конечно, был усилен их владениями, однако, если бы почитания родителей не было, молодежь не позволяла бы своим ослабевшим к старости отцам сохранять контроль над стадами скота.