Бертольд Брехт – Стихотворения. Рассказы. Пьесы (страница 57)

Словно известного всем, единственного Друга юности.^{59} Все знали, будто всякий, кто бы туда ни попал, Через дважды две недели, Выварившись в этой неисчерпаемой чаше, становится неузнаваем. Все племена, причалив к этому ликующему континенту, Забыв свои от века укоренившиеся обычаи, Как дурные привычки, Старались изо всех сил Стать как можно скорее такими же, Как проживавшие здесь всегда. А эти принимали их великодушно и беззаботно, Как нечто от них совершенно отличное  (Отличное только отличностью их жалкого существования!) Подобно хорошей опаре, они не боялись — Нового теста можно подбрасывать сколько угодно. Они знали: Словно дрожжи, они впитаются всюду. Какая слава! Какой век! Ах, эти голоса их женщин, звучащие из патефонов! Так пели люди — о, сохраните эти пластинки! — в золотом веке! Благозвучие вечерних вод в Майами! Неудержимая веселость поколений, мчавшихся по нескончаемым улицам! Покоряющая скорбь поющих женщин, Оплакивающих широкогрудых мужчин, но все же по-прежнему окруженных Широкогрудыми мужчинами. В огромных парках они собирали редкостные человеческие особи Откармливали их со знанием дела, купали и взвешивали, Чтобы их несравненные телодвижения запечатлеть на пленке Для будущих поколений. Свои колоссальные здания они возводили с небывалой расточительностью, тратя Лучший человеческий материал. Совершенно открыто, на глазах всего мира Они выкачивали из своих рабочих все, что в них было, Расстреливали их в каменноугольных шахтах и выбрасывали их изношенные кости, Их отработанные мышцы на улицу С добродушнейшим смехом. Но с удовлетворением истинных спортсменов они сообщали О такой же грубой жестокости, проявленной рабочими во время стачек Гомерических масштабов. Нищета там считалась позором. В кинолентах этой обетованной земли Мужчины, попав в беду и увидев жилище бедняка, где стоят кожаный диван и пианино, Тотчас кончали с собой. Какая слава! Какой век! Ах, нам тоже хотелось иметь такие костюмы из грубошерстной ткани, С ватными валиками на плечах, от которых мужчина становится таким широкоплечим, Что трое таких мужчин заполняют весь тротуар. Мы тоже старались затормозить наши движения, Неторопливо засовывать руки в карманы и медленно подниматься Из кресел, в которых мы полулежали (словно никогда не собирались вставать), Так подниматься, как будто переворачивается целое государство. И мы тоже набивали рот жевательной резиной (Beechnut), O’ которой говорили, что она при долгом употреблении Способствует укреплению нижней челюсти, И мы тоже сидели и вечно работали челюстями, как корова, жующая жвачку. И мы тоже стремились придать нашим лицам пугающую непроницаемость Тех poker face men[2],  которые казались своим согражданам Неразрешимой загадкой. И мы тоже всегда улыбались, как до или после успешной сделки, Той улыбкой, которая говорит об отличном пищеварении. И мы тоже весело похлопывали собеседников (все они — будущие клиенты!) По плечу, по ляжке или между лопаток, Стремясь любыми путями получить власть над этими людьми, Лестью или угрозой. Так поступают с собакой. Так мы подражали этой прославленной породе людей,