Бернард Вербер – Смех Циклопа (страница 138)
– Она сказала: «Дариус – надежда на успех для тысяч молодых, живущих в бедных пригородах. Все они хотят походить на него. А вы им сообщите, что он был пресыщенным циником? Нарциссом, мегаломаньяком и кокаинистом?»
– То же самое стало известно о кумире молодежи, аргентинском футболисте Диего Марадоне. И где революция? Он даже не утратил популярности.
– То, что приемлемо в футболе, неприемлемо в сфере смеха. Комики – более неприкосновенные фигуры, чем футболисты.
Исидор не отвечает, продолжая кормить своих китообразных.
– Еще Тенардье сказала: «Вы хотите революции, мадемуазель Немрод? Все очень хрупко. Большинство опрошенных говорит, что Циклоп был образцовым гражданином, таково мнение по меньшей мере двадцати миллионов человек, а вы станете его опровергать, заявляя, что они по наивности не способны отличить хорошего человека от негодяя?»
– Тенардье права. Мазохистам нельзя говорить об их любви к мучениям. Гадам нельзя говорить, что они гады, а то они обидятся.
Исидор возвращается к письменному столу, хватает журнал и наугад выхватывает фразу из статьи: «…Дариус – это артист-глыба, чье комическое искусство навсегда запечатлелось в коллективной памяти».
– Это не кажется вам перебором, Лукреция? Зная правду, вы могли бы, что называется, соблюсти приличия.
– Стоит придумать заголовок и цепляющую тему – и правда начинает казаться просто топливом. Не это в статье главное. Или вы упрекаете меня в том, что я продала душу?
Журналист понимающе кивает, она в ответ закипает.
– Не обессудьте, Исидор, я все еще часть системы. Мне надо зарабатывать на жизнь и писать то, что требуется, а не эту вашу никчемную правду, которой никто не интересуется и которая к тому же… недостоверна.
– Какой тогда смысл ее доискиваться?
– Наверное, я и не собиралась раскапывать, что произошло в «Олимпии» на самом деле.
Исидор Каценберг отворачивается и идет к холодильнику за говяжьим боком для акулы Жоржа.
– Вы себя недооцениваете, Лукреция. Я никогда не сомневался, чем все кончится.
Расстроенная Лукреция садится и забирает журнал, как будто боится, что он прочтет статью целиком.
– Как поживает ваш роман, Исидор?
Он бросает мясо в бассейн, акула подплывает, разевает пасть с двумя рядами острых зубов и одним рывком раздирает говяжий бок.
– Это будет противоположностью тому, что делаете вы. Точнее, дополнением. Я буду писать правду, а ей никто не будет верить. Но правда по крайней мере где-то появится. Я привлеку внимание людей к вопросу, кажущемуся банальным, а на самом деле ключевому: почему мы смеемся?
– Как на него отвечаете вы сами?
Он подходит к своей музыкальной системе. Из колонок начинает литься «Аквариум» из «Карнавала животных» Камиля Сен-Санса.
Исидор раздевается, надевает очки для плавания и ныряет в бассейн.
Он плавает с дельфинами. Рядом акула Жорж изображает трудную борьбу с огромной порцией говядины.
Лукреция тоже раздевается до трусов и лифчика и погружается в воду. Подплыв к нему, она держится на поверхности, двигая одними ногами.
– Перед тем как я изорвала BQT на мелкие кусочки, вы подсмотрели, что там было?
– Только первое предложение.
– Ну и какой она была, голова дракона?
– Лучше я промолчу, чтобы вас не смущать.
– Я хочу знать. Хотя бы первое из трех предложений. Без закиси азота и без остальных двух предложений оно не причинит вреда.
– Вы заблуждаетесь. Первое – само по себе очень мощное и сбивающее с толку. Не смею даже гадать, что было во втором и в третьем.
– Вы издеваетесь, Исидор?
– Ладно, признаюсь: я ничего не видел. Мы так ничего и не узнали.
– Я выяснил, что Катрин Скалезе так и не вернулась в больницу Помпиду. Она считается пропавшей.
– Ее месть удалась. Она останется безнаказанной.
Она узнаёт проплывающего мимо дельфина: это Джон. Он подставляет ей плавник, и она знакомится с редким удовольствием – когда тебя стремительно влечет в воде такой гладкий смышленый забавник.
Дельфин доставляет ее к Исидору.
Журналист неподвижен, он не сводит с нее глаз. Его рука ласково касается ее длинных мокрых волос. Она не возражает.
– Знаете, Лукреция, я должен вас поблагодарить. Это расследование многому меня научило. В частности, тому, что я больше не могу работать один.
– Я тоже вам признательна, Исидор. Это расследование многому научило и меня. В частности, тому, что я могу работать… одна. Во всяком случае, без вас.
Они обмениваются воинственными взглядами.
– Скажите, Лукреция, если бы я предложил вам переехать жить ко мне, вы бы согласились?
Она легко целует его в губы.
– Нет, спасибо. Я предпочитаю, чтобы мы оставались друзьями. Я уже сняла новую студию и перевезла туда вещи. Даже новую золотую рыбку купила – сиамского императорского карпа толщиной с мою руку. Его зовут Левиафан второй. Уверена, он вам понравится, когда вы придете ко мне выпить чаю.
Он не улыбается.
– Как насчет того, чтобы разыграть решение в «три камешка»? Выигрываете вы – отправляетесь к своему Левиафану второму и мы время от времени вместе пьем чай. Выигрываю я – вы переезжаете ко мне на водокачку.
– Переезжаю?..
– Хотя бы на несколько дней. Чтобы лучше узнать друг друга.
– На несколько дней? Ну вы даете! Вы идете ва-банк, Исидор!
– По-моему, так забавнее.
Лукреция Немрод колеблется, потом принимает вызов. Они вылезают из воды, садятся на край бассейна, прячут за спиной по три спички, потом вытягивают сжатые кулаки.
– Ноль, – начинает она.
– Одна, – говорит он.
Они разжимают кулаки. У обоих пусто.
– Браво, Лукреция, вы угадали. Но это только начало.
– Странно, у меня такое чувство, будто я продолжаю дуэль ПЗПП. – Она победно откладывает спичку, оставляя себе только две.
– Танец двух умов – чем не дуэль? Это всегда союз трех энергий: Эроса, Танатоса и Гелоса.
– Три! – объявляет она.
– Четыре! – отзывается он.
Он разжимает ладонь с тремя спичками. Она разжимает свою – пустую.
– Недурно, – бормочет он.
Игра продолжается. Лукреция объявляет:
– Четыре.