Бернард Вербер – Смех Циклопа (страница 139)

– Три.

В этот раз выигрывает Исидор. Он кладет перед собой спичку. Теперь первым говорит он.

– Две.

– Одна.

Выигрывает опять он.

– Два-два. Сейчас решится, чья возьмет.

Два выброшенных вперед кулака соприкасаются. Исидор медлит.

– Одна, – решается он наконец.

Лукреция вглядывается в него, тяжело вздыхает, зажмуривается.

– Две.

Он разжимает ладонь с одной спичкой. Она – свою, тоже с одной. Она выиграла.

– Вы выиграли, я проиграл, Лукреция. Я вас недооценил и поплатился. Поделом мне.

Никогда еще не слышала таких слов от мужчины. В этом его сила, у его машины есть задний ход.

– Причем не только сейчас. Я ошибался и во многом другом.

– В чем же? Выкладывайте, мне интересно.

Пусть заплатит за то, что меня отверг.

– Я говорил, что не люблю шутки. Но с самого начала расследования это бессмысленное занятие доставляло мне огромное удовольствие. Теперь для меня это крайне важно – шутить. Теперь я считаю юмор высочайшим уровнем духовности. Когда все поймешь – смеешься.

Он выглядит растерянным.

– Дальше.

– Еще я думаю, что теперь я вас… ценю.

«Ценит»? Неужели так сложно признаться в любви?

– …очень ценю, – выдавливает он.

В этот момент дельфин Ринго выпрыгивает из воды и, падая, окатывает Лукрецию с головы до ног. Исидор приносит сухое теплое полотенце и укрывает ей плечи.

Потом он привлекает ее к себе, крепко обнимает. Не спросив разрешения, он целует ее в шею, поднимается к подбородку, впивается в губы долгим поцелуем. Лукреция не сопротивляется. Когда он отрывается от ее губ, она долго и внимательно на него смотрит.

Время останавливается. Взгляды скрещиваются, каждый ждет, чтобы молчание нарушил другой.

Исидор не выдерживает первым. Все начинается с искорки в его глазах, которой не было секунду назад, – совсем крохотной, в глубине зрачка. В ответ такая же искра вспыхивает в изумрудных глазах Лукреции. От этого у нее на щеке появляется крошка-ямочка, легкое напряжение мышцы, рождение улыбки, на которую откликается щека Исидора. Все ускоряется, этап улыбки сразу пройден, Исидор разражается смехом, Лукреция ему вторит.

Журналистов разбирает неудержимый хохот. Это длится долго, все напряжение, накопившееся за время расследования, сгорает в пожаре веселья.

– Если бы мы надышались закисью азота, то сыграли бы в ящик! – стонет она.

– …или нет, – отвечает он, как будто продолжая игру в «три камешка».

– Кажется, я тоже способна признавать свои ошибки и включать заднюю передачу. Я отменяю свое решение, – говорит молодая журналистка. – Я перееду к вам на неделю. Но ни на день больше. Захвачу Левиафана второго. Уверена, он поладит с Жоржем, Ринго, Джоном и Полом. Но давайте начистоту, Исидор. Провозглашаю три правила: 1) запрет меня трогать, 2) запрет меня возбуждать, 3) запрет…

Он касается пальцем ее губ.

– Боюсь, столько запретов мне не соблюсти. Слишком велик соблазн.

– Предупреждаю, если вы будете настаивать, то я, чего доброго… уступлю.

– Я вас не боюсь, мадемуазель Немрод.

– И еще одно. Это дело принципа. Умоляйте меня остаться.

– Умоляю, Лукреция, вы хотите остаться здесь со мной подольше?

– Согласна на пятнадцать дней.

– Шестнадцать?

– Ладно. Но не больше трех недель, – отвечает она.

Они смотрят друг на друга и снова чувствуют неудержимое желание смеяться. Лукреция замечает, что сам он ни на что не претендует.

Кажется, он отказался от всего избыточного, утяжеляющего, чтобы дать мне то, чего мне не хватало. Это и есть, наверное, «настоящая встреча»: два переплетающихся комплекса. Комплекс брошенности, повстречавшийся с мизантропией.

Он вытирает ее махровым полотенцем, массирует плечи. Она резко оборачивается, берет в ладони его лицо и впивается в его губы долгим глубоким поцелуем, от которого у обоих перехватывает дыхание.

Потом, не дав ему опомниться, она валит его на пол приемом своего лукреция-квондо, прижимается к нему всем телом и, оторвавшись от его рта, шепчет:

– Хочу вас прямо сейчас, Исидор.

– Сегодня решения принимаете вы.

Она срывает с себя остаток одежды и долго его ласкает, засыпая поцелуями с головы до ног.

Сколько можно тратить время на прелюдию?

Заинтригованные дельфины и акула подплывают ближе.

На взгляд дельфина Ринго, два розовых человеческих тела сливаются в одно двухголовое существо о восьми конечностях.

Чтобы ничего не упустить, дельфины высовываются из воды, соблюдая при этом максимум деликатности.

Жорж тоже не прочь выпрыгнуть из воды, он понимает, что на берегу происходит что-то новое и интересное. Но он к такому не приспособлен и приходит к выводу, что лучше бы они занялись тем же самым на глубине.

Как будто уловив его мысли, люди подкатываются к бассейну, падают в воду и продолжают свой странный танец там.

Дельфины и акула могут кружить и наблюдать это под всеми углами. Два розовых тела расходятся, потом снова сливаются.

Они долго смеются, они веселы и довольны.

Они плывут к берегу под одобрительные крики дельфинов, решивших им подражать… хотя в их троице нет самки. Они приглашают и акулу, но Жорж пугается и уходит на дно.

Люди в изнеможении выползают на берег.

– Выходит, ученые ошибались, – говорит с улыбкой Лукреция. – Заниматься любовью и одновременно смеяться вполне возможно.

– Достаточно найти правильного партнера, – соглашается Исидор.

– Ты не ответил. Почему, по-твоему, мы смеемся?

Какое-то время он раздумывает, а потом говорит:

– Наверное, в моменты просветления мы понимаем, что ничего не бывает серьезным настолько, насколько нас убеждают. Тогда мы отстраняемся, наш мозг объявляет перерыв и в сторонке смеется над собой.

– Неплохо. Это объясняет, почему животные не смеются. Они страдают, но в их арсенале нет этого оружия обороны.

Дельфины, как будто взявшись ее опровергнуть, устраивают концерт, который вполне может сойти за смех.

Исидор Каценберг ищет всеобъемлющую формулу, которая обобщила бы его размышления, и находит:

– Мы смеемся, чтобы сбежать от реальности.