Но химик на этом не успокоился: после создания горючего со свинцом он принялся в конце 1920-х годов за другую проблему – токсичные газы в тогдашних холодильниках, виновных в многочисленных смертях. Для их замены он создал газ фреон, первый хлорофтороуглерод (CFC); для доказательства его безвредности он прилюдно его вдыхал. Истинный вред CFC стал ясен только в 1970-е годы, когда в озоновом слое Земли обнаружилась огромная дыра. Как считает историк Джон Р. Макнейл, Томас Мидгли повлиял на атмосферу сильнее, чем любой другой организм в истории. Он умер в 1944 г., когда его неподвластный хозяину разрушительный гений обернулся против него самого: страдая от полиомиелита, он придумал сложную систему шкивов для облегчения вставания с кровати и погиб, задушившись своими тросами.
Только в начале 2000-х годов горючее с добавлением свинца было удалено с рынка вследствие доказательства его катастрофического вреда для окружающей среды.
Габриель Уэллс, сидя в Чистилище, размышляет в окружении аметистовых кристаллов.
– Ты вознесся, чтобы узнать правду о своей смерти. Теперь ты ее знаешь, Габриель, – говорит ему Метратон. – Ты сказал Люси, что потом согласишься перевоплотиться. Пришло время проделать заключительную часть твоего пути. Одно могу тебе гарантировать: я очень постараюсь, чтобы в следующем перевоплощении ты снова мог стать романистом. Тогда я буду и дальше читать твои россказни и сравнивать их с тем, что ты писал в прежних своих воплощениях. По-моему, в следующей жизни тебе будут лучше удаваться концовки.
– Опять придется пережить детство…
– Конечно. В чем проблема?
– Сначала не умеешь ходить, тебя пичкают кашей, шлепают, напяливают на тебя тесные шмотки, родители ни черта не смыслят и навязывают свое мировоззрение, плохие отметки в школе, драки на переменках…
– Без этого не разовьется бунтарский дух, который будет питать твое литературное творчество. При слишком легкой молодости не будет чувства протеста.
– Вдруг я даже не пойму, что мне надо стать писателем?
– Никто не отнимает у тебя свободу воли.
Габриель напряженно размышляет и в конце концов отвечает:
– Нет.
– В каком смысле?
– Я отказываюсь перевоплощаться.
– Вот это новости!
– Хочу оставаться Габриелем Уэллсом.
Метратон хмурится; собеседник как будто убежден в своей правоте.
– Что, если я исправлю текст? Использую в «Тысячелетнем человеке» менее точные сведения, подчинюсь цензуре Верхнего Астрала, напущу романтики в сюжет, экшена, чувств. Будет меньше места для научных открытий, от них останется огрызок. Напишу, что научный коллектив занимается генетическими манипуляциями, без уточнений. Опыты с продлением жизни потерпят неудачу. Это отпугнет тех, кто вздумает воспроизвести описанное в книге.
Старушка снова с сомнением сдвигает очки на кончик носа, но Габриель стоит на своем:
– Это будет история фиаско: группа, вздумавшая продлить срок человеческой жизни, не только не преуспеет, но осознает, что вся затея провальная. Мое послание будет иным: «Лучше короткая, но качественная жизнь, чем длинная вереница тоскливых дней».
Метратон остается бесстрастной, ее пудель широко зевает. Габриель наседает:
– Прочтя «Тысячелетнего человека», читатели раздумают доживать до старости!
У писателя впечатление, что он находится в середине важнейшей в его жизни тирады. Он подыскивает слова, не позволяя им выскакивать слишком быстро.
– Им захочется интенсивной и сознательной жизни, – формулирует он. – Захочется приносить пользу другим людям и планете. Особенно планете.
Метратон подбирает под себя ноги и принимает позу лотоса. После долгих раздумий она наконец произносит:
– Договорились.
– Вы согласны?
– Да. Именно оттого, что я не уверена, что ты понапишешь при следующем воплощении, я буду хохотать сильнее, чем от всего, что ты написал раньше.
– Даю слово помнить свое обещание и всегда учитывать влияние, которое могут оказывать на читателей мои книги.
– Ты будешь обходить молчанием человеческое могущество, грозящее уничтожением всем остальным видам и исчерпанием сырьевых ресурсов. Гуманизм хорош для Ренессанса, сейчас иные веяния. Идет?
– Идет.
– Впредь твоим редактором буду я! Побольше действия, психологии, действующих лиц, любовных интриг, загадочности, духовности (но с этим не перебарщивай, не то примут за психа). Главное, без напора на научные прорывы!
– Я вот думаю, надо ли вообще писать о существовании саламандры-аксолотля, раз большинство понятия о нем не имеет.
– Давай без аксолотлей.
– Голого слепыша и галапагосскую черепаху тоже в корзину. Лучшее лекарство – аспирин.
– И чтобы никаких намеков на то, что ты подсмотрел здесь, за кулисами видимого мира. Обо мне, ясное дело, ни словечка.
– Знаете, даже если бы я о вас обмолвился, мне все равно никто не поверил бы, – юлит Габриель. – Чтобы венцом Иерархии оказалась дама с собачкой? Невероятно!
Метратон чуть не падает с трона от смеха.
– И то верно! Примут за вранье.
– У меня всегда был девиз: «Кто сможет, тот поймет».
Метратон по-прежнему весело.
– Значит, так: дозволяю тебе упоминать кое-что из того, что с тобой на самом деле происходило.
– Даже мое появление здесь?
– А что, мне нравится склонность читателей принимать правду за вымысел.
– Получается, я могу написать о вас?
– Может статься, это побудит людей проявлять больше любезности к старушкам с собачками… И вообще, по-моему, будет неплохо, если у твоих читателей появится смутное ощущение, что наверху что-то есть… Но не более того. Повторяю, я предпочитаю рационализм суеверию и мистике! Лучше гудини, чем дойлы! Буди в своих читателях вкус к загадочности. По мне, это наибольшая ценность. Но если когда-нибудь по твоей милости срок человеческой жизни удлинится, то берегись, я заставлю тебя об этом пожалеть! Я уже покарала Оппенгеймера, вздумавшего обуздать ядерную энергию, но не подумавшего о последствиях.
– Я смогу оставаться Габриелем Уэллсом?
– Твое тело уже гниет на кладбище Пер-Лашез, ему новой жизни не видать. Нет, ты останешься блуждающей душой. Сам найди себе среди живых кого-нибудь, кто сможет расслышать и воспроизвести твои мысли. Думаю, ты остановишься на своем брате, доведшем до ума некрофон. Я запретила ему обнародовать существование прибора, но разрешила использовать его втихаря.
Она внимательно смотрит на Габриеля.
– Представляешь, что было бы, если бы некрофоны свободно продавались в супермаркетах, как телефоны? Все скучающие неприкаянные души (а они киснут от тоски) бросились бы трепаться с живыми людьми. Вот была бы толкотня! Знал бы ты, до чего мелочны мертвецы! Если бы твой брат запустил свой некрофон в продажу, у всех эктоплазм появилась бы возможность заявить о себе. Они бы обязательно стали откровенничать и создали бы живым еще больше проблем.
Метратон снова покатывается со смеху.
– В общем, Габриель, ты уж постарайся, чтобы твой братец не высовывался… Иначе мне придется его убить, как тебя.
– Я доведу это до его сведения, как только он опять со мной свяжется. Только, рискуя вас прогневить, я не стану прибегать к нему и к его некрофону. Лучше действовать через Люси. Она тоже может слышать мой голос. Я надиктую ей новый вариант «Тысячелетнего человека», и она отнесет его издателю.
– Как хочешь. Ну, чего ждешь? Я уже на тебя нагляделась. Ты не один, за тобой целая очередь. Брысь! Принимайся за свой роман. И пожалуйста, ради меня, найди концовку понеожиданнее, хорошо?
Писателя захлестывает чувство огромной благодарности. Теперь он все знает и может браться за дело. Он прочувственно смотрит на Метратон, та подмигивает ему и прижимает палец к губам: молчок, язык за зубами!
– И последнее: хочу предложить тебе завязку. Герой может сказать: «Что я узнал за прежнюю жизнь?»
Люси Филипини просыпается.
Она блаженно гладит себя по плечам, по рукам, по бедрам, запускает пальцы себе в волосы и произносит свою утреннюю мантру.
Встав, она видит на стене напоминание:
УБЛАЖАЙ СВОЕ ТЕЛО, ЧТОБЫ ДУШЕ ХОТЕЛОСЬ В НЕМ ОСТАТЬСЯ.
Она делает зарядку на растяжку и на укрепление мышц, слушая группу Dead Can Dance, потом немного занимается йогой: приветствует солнце, принимает позу кошки.
После душа она одевается поярче: красное платье с разрезом и с глубоким декольте, ожерелье с черным лебедем, туфли на высоком каблуке, красный лак для ногтей. В таком виде она выходит из дома.
Через несколько минут она оказывается перед зданием издательства «Виламбрез». Она спрашивает Александра, и тот незамедлительно ее принимает.
– Все хорошеете, мадемуазель Филипини! Каждый раз при виде вас у меня все сильнее колотится сердце.
В ответ на комплимент она нетерпеливо кивает и переходит к интересующей ее теме:
