Метратон посмеивается, вспоминая это место. Потом прикасается к кварцу, поверхность которого похожа на экран со страницами.
– Еще мне понравилось место во втором томе, когда от лейтенанта Лебедя уходит невеста, потому что она только через год испытала первый оргазм и он зол на нее за это. Это так… человечно. Ты уловил фундаментальные элементы в душах ваших современников: они – ходячие парадоксы, противоположность тем, кем притворяются. Забавно наблюдать за этим отсюда, еще смешнее читать об этом у тебя.
– Спасибо.
– Как только мои «сотрудники в невидимом мире» узнали, что я интересуюсь тобой, они завалили меня информацией о тебе. Твоя жизнь превратилась в роман с продолжением. Ну, или в детективный сериал, от которого не оторвешься. Твои решения были такими удивительными, такими оригинальными, такими… чудны́ми.
Метратон опять опускается на свой хрустальный трон, пудель принимает свою излюбленную позу у нее на коленях.
– Отчего у тебя развился талант? Ты страдал из-за того, что вы с Тома братья-близнецы, из-за того, что стремился любым путем продлить жизнь своего деда, из-за пренебрежения к твоим журналистским открытиям, из-за того, что у тебя чуть не отобрали лицензию, из-за невнимания к твоему труду романиста. Все это превратило тебя в бунтаря, вдохновенного бунтаря.
– Получается, без страданий не бывает творчества?
– Бывает, но редко. Один из моих любимых живописцев, англичанин Уильям Тернер, был счастлив в браке, богат и знаменит, тем не менее все время искал обновления, оригинальности, вдохновения.
– Если я должен перевоплотиться, то это именно то, чего я хочу: творить без боли.
Старушка в берете с розовыми помпонами долго молчит, пристально глядя на своего собеседника.
– Кто меня убил? – выпаливает Габриель.
– Наконец-то! Я все ждала, когда ты решишься об этом спросить. Ведь именно ради этого я разрешила тебе меня навестить.
– Кто?
Она гладит пуделя.
– Я.
Габриель не верит своим ушам. Метратон снова выдерживает долгую паузу.
– Идея убить тебя, – начинает она, – посетила меня при чтении одного из твоих рассказов. Называется «А в конце оказалось, что убийца – я». Там в кои-то веки все отлично: и название, и, главное, развязка. Прочла и думаю: «Что, если бы его убила я?»
Метратон хохочет.
– Помнишь сюжет рассказа? Убийство в замкнутом пространстве, куда никак не проникнуть: ни двойных стен, ни двойного потолка, ни двойного пола. В твоем рассказе убийцей оказывается ангел, то есть кто-то вроде меня. Отчего бы, думаю, не позволить себе типичный для живых поступок – убийство?
Метратон все больше веселится.
– Учти, я сделала это только ради тебя. Считай это привилегией: некто из Верхнего Астрала снизошел до смертного! Это уникальное событие, и в центре его оказался ты!
– Но зачем???
– Пришлось тебя убить из-за твоей последней рукописи, «Тысячелетнего человека». Ее нашли мои администраторы, и я ее прочла, прежде чем ты ее издашь, потому что оказалось, что тебя случайно посетили чересчур… авангардные мысли. В этом романе ученый создает центр, где продлевает жизнь при помощи генов трех животных: голого слепыша – для победы над раком и инфекциями; аксолотля – для пересадок и замены любых поврежденных органов; галапагосской черепахи – для предотвращения старения. Припоминаешь?
– А как же!
– Проблема в том, что своим случайным вдохновением ты попал в самую точку. Твоя потенциальная аудитория – миллион читателей на один роман. В этом миллионе наверняка окажутся ученые. Достаточно, чтобы хотя бы один проверил предложенную тобой формулу и убедился, что она работает! Ты думал, что пишешь научную фантастику, а на самом деле при помощи воображения и интернета нашел ответы на вопросы, ставившие в тупик серьезных ученых, застрявших в своих узких дисциплинах!
– Это и есть назначение фантастики: предугадать, каким будет мир, прежде чем он изменится. Жюль Верн описал полет на Луну за сто лет до того, как он состоялся.
– Да, но это не внесло фундаментального изменения в судьбу его вида, он лишь прокомментировал уже начавшееся развитие, тогда как ты забежал слишком далеко. Сейчас средняя продолжительность жизни в Европе – 80 лет. Все больше людей доживают до ста лет, человечество постепенно приближается к численности в 10 миллиардов. Это естественная тенденция, которую мы хотели бы притормозить. А что делаешь ты? Предлагаешь продлить старость!
– Это всего-навсего роман, вымысел.
– Да, но повторяю: если кто-то попробует применить твою формулу, выяснится, что она работает! Будет и вправду создан центр «Фонтан омоложения», который ты расписываешь. Увеличится количество столетних людей – сначала это будут богатеи, потом произойдет демократизация. Вместо средней продолжительности жизни в восемьдесят лет будет все сто. А потом и двести. Так в считаные десятилетия вместо десяти миллиардов окажется двадцать миллиардов голов. Но планета не резиновая, ее ресурсы не неисчерпаемы. Двадцать миллиардов людей – это двадцать миллиардов голодных ртов, двадцать миллиардов разнузданных потребителей. Все больше пластика, нефти, урана, древесины, воды, воздуха… А это разбазаривание природных ресурсов: загрязнение океанов, непригодная для дыхания атмосфера, вырубленные леса, уничтожение любых диких форм жизни. Вскоре Земля превратится в безжизненную планету.
– Все из-за моего романа!!?
– Из-за твоих преждевременных идей. – Она разочарованно вздыхает. – Когда на Земле разводится слишком много людей, никуда не деться от «компенсации»: приходится разжигать мировые войны, устраивать эпидемии, землетрясения. Все ради хотя бы небольшого прореживания чрезмерно выросшего человеческого поголовья.
– Прореживание, говорите?
– Похоже, одни мы здесь спохватились, что перенаселение – наихудшая опасность, подстерегающая человечество и планету. А ты, сам того не подозревая, накропав простой романчик, чуть было не предложил способ его пришпорить!
– Вот о чем никогда не думал…
– Счастье, что мы сумели вовремя вмешаться.
– То есть устранить меня…
– Надо было любой ценой предотвратить издание «Тысячелетнего человека».
– Как вы организовали мое убийство?
Старушка в перуанском берете снова сажает пуделя себе на колени.
– Ты говорил доктору Лангману, что не хотел бы умереть, как твой дед, и что, будь у тебя выбор, ты предпочел бы безболезненно угаснуть во сне. Вот мы и осуществили твое пожелание.
– Как именно?
– Сперва выяснили, что Гислен – сомнамбула, следовательно, внушаема.
– Гислен? Секретарь Крауза? Так вот почему мой дедушка Игнас намекал, что в моем устранении замешана женщина!
– На втором этапе Гислен, повинуясь нашему влиянию, встала ночью, открыла на своем компьютере истории болезни пациентов, нашла твою и изменила данные: вписала значение онкомаркера, из которого следовало, что у тебя рак на неизлечимой стадии. История болезни попала к Краузу, а тот, не читая, переправил ее доктору Лангману. Лангман ее прочел, понял, что ты безнадежен, и принял именно то решение, на которое я надеялась: дать тебе умереть, пока не началась страшная агония. Поскольку он имеет доступ к сложным химическим препаратам, ему ничего не стоило умертвить тебя самым комфортабельным способом: во сне, так, что ты и не заметил.
– Когда он это сделал?
– Он подлил смертоносный коктейль тебе в шампанское на твоем дне рождения. Ты вонзил зубы в первое по счету пирожное и залпом осушил этот бокал. Яд постепенно проник в твой организм, вызвал усталость и сонливость, ты уснул, тебе снились сны, сердце постепенно переставало биться, и ты уже не проснулся. Вот как «я» тебя убила.
Габриель Уэллс качает головой, силясь переварить все услышанное.
– Почему тогда я столкнулся с вами следующим утром на улице, прежде чем обнаружил, что умер?
– Я же киноманка. Захотелось подмигнуть Хичкоку, всегда появлявшемуся в своих фильмах. Этот облик я выбрала потому, что прочла у тебя в подсознании, что именно он кажется тебе самым безобидным. Кому придет в голову, что старушка в перуанском берете с пуделем на поводке такое выкинет?
Он подходит ближе.
– Как насчет уничтожения рукописи?
– Для этого мы подействовали на твоего брата через его сны. Получилось удачно. На счастье, твой брат, мнящий себя ученым-рационалистом, очень подвержен воздействию своих снов.
Габриель Уэллс подбирает под себя ноги, принимает позу лотоса и левитирует, глядя на Метратон.
– Выходит, вы убили меня потому, что из-за меня человечеству угрожало опасное увеличение продолжительности жизни?
– Ускоренный и неконтролируемый демографический рост. Теперь, зная причины твоего убийства, ты меня понимаешь?
Габриель отворачивается и разглядывает сиреневые кристаллы, усеивающие этот причудливый грот в недрах неведомой планеты. Потом он смотрит прямо в глаза старухе, прикидывающейся воплощением добродушия.
Если доктор Игнац Земмельвейс объективно был человеком, сделавшим больше всего добра себе подобным тем, что предложил мыть руки перед родовспоможением, так как это резко сократило младенческую смертность, то Томас Мидгли – тот, кто, вероятно, натворил больше всего зла… сам того не ведая.
Томас Мидгли, американский химик, первоначально желал человечеству только добра. В 1911 г. он нанимается в лабораторию «Дженерал Моторс», где тогда трудились над уменьшением шумности двигателя внутреннего сгорания. Его открытие состоит в том, что добавление в топливо свинца придает работе двигателя плавность. Знаменитая корпорация пускает новое топливо в продажу и заливает рынок миллионами литров. Химику невдомек, что созданный им продукт высокотоксичен, выхлопные газы отравляют атмосферу. Тысячи людей во всем мире быстро испытали это на себе, начиная с рабочих «Дженерал Моторс» и самого Мидгли.
